Коронация

Глава 22 Шестое мая

Шестого мая мне сравнялось двадцать восемь лет, и в этот самый день я въехал в свою коронационную столицу тайком, как человек, у которого есть причина не показываться.

Причина стояла в церемониале: торжественный въезд назначен на девятое, и до него государя в Москве как бы нет. Поезд подошёл к павильону у Брестского вокзала в пятом часу. Дождь шёл боком, ветер выворачивал зонты, карету подали закрытую. Всю дорогу я смотрел в запотевшее стекло.

Петровский путевой дворец назначен нам на три дня старым обычаем: в нём останавливались перед въездом дед и отец. В нём никто не живёт постоянно, и оттого он никому не мешает.

Окна моей комнаты выходили на шоссе, а парк оставался за спиною, позади здания.

Сразу за шоссе начиналось Ходынское поле, и на нём стояли две вещи.

Стояли царский павильон и трибуны, поставленные к началу месяца, и стояли они посреди поля одни, потому что всё прочее — сто пятьдесят буфетов, балаганы, театры — было заготовлено, но ещё не вывезено.

Я стоял у окна, покуда не стемнело. Дождь шёл по стеклу косыми нитками, и разглядеть можно было немного, но разметку я разглядел: от павильона в обе стороны, от края и вглубь, стояли колья, и стояли они правильными рядами, а не как попало. Я знал эти колья. В январе, на этом самом месте, при морозе в тринадцать градусов, у меня по таким же нумерованным кольям ходили роты и мерялось время прохода. Тогда поле было голое, потому что не построили ещё ничего. Теперь на нём стояла трибуна для тех, кто будет смотреть, и не стояло ни одного места для тех, на кого будут смотреть, и оттого всё вместе имело вид не стройки и не выгона, а чертежа, положенного на землю в настоящую величину.

Свешников внёс папки и мой экземпляр расписания, тот, где в конце разграфлён лист на час и на имя. Первая строка в нём была моя, апрельская. Вторая появилась в дороге: против часа стояло «Клин, 3 ч. 10 м. пополудни», а против имени — фамилия начальника движения, распорядившегося пропустить наш поезд вне расписания и вписавшего себя, как велено.

— Он спрашивает, ваше величество, всякий ли раз это писать.

— Всякий.

Вечером я остался один, чего со мною не бывало с осени девяносто четвёртого года. Покои во дворце распределены по церемониалу и распределены давно: государю своя половина, государыне своя, и между ними — зал, в котором завтра будут принимать. Аликс увели налево, меня направо. Я постоял в дверях зала, поглядел через него на притворенную дверь и пошёл к себе.

Первую ночь после свадьбы, которую мы спали розно, я провёл в комнате с окном на поле, размеченное кольями, и заснул не скоро.

Седьмого погода не поправилась.

В одиннадцать я принимал эмира бухарского, следом хана хивинского. Оба говорили длинно и привезли подарки, которые унесли и записали. Эмир держался как государь, приехавший к государю; хан — как человек, которому объяснили, как держаться.

К завтраку собрались иностранные гости, и после завтрака мы показывали дочь.

Ольге шёл седьмой месяц. Её внесли, подержали и унесли, и за эти четыре минуты в зале переменилось освещение — я говорю не о свете, а о том, как стоят люди. Немецкий принц, говоривший до того о лошадях, стал говорить тише. Аликс, которая с утра была бледна и молчала, взяла дочь на руки сама, чего по этикету могла не делать, и держала её лицом к залу, и в эту минуту у неё сделалось лицо, какого я не видел ни на одном придворном выходе за полтора года.

Когда зал опустел, она осталась.

— Мне прислали порядок встречи, — сказала она. — Завтра. Я иду третьей.

— Ты идёшь второй.

— Третьей, Ники. Первым идёшь ты. Второй идёт она. Я смотрела в бумагу.

Я сказал, что бумагу эту писали не мы.

— Я знаю, кто её писал. Меня удивляет другое. Её никто не может переписать. Ни ты, ни министр двора, ни весь Синод. Она просто есть, и всё.

— Ты хочешь, чтобы я переписал?

— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты знал, что она есть. Ты последнее время всё правишь бумаги. Эту не правь. С нею я справлюсь сама, а вот если ты её тронешь, справляться придётся уже с людьми.

В третьем часу подали телеграмму из Вены.

Эрцгерцог Карл Людвиг, брат императора Франца-Иосифа, умер нынче утром, от брюшного тифа, которым заболел, напившись воды в Иордане, — так было в депеше, и так, вероятно, и было. Я велел отправить, что следует, и подумал о том, что человек этот приходился отцом наследнику австрийского престола и что теперь наследником делается тот Франц-Фердинанд, которого я видел однажды и о котором не могу вспомнить ничего. Вена от нас в двух днях пути, а депеша пришла в тот же день, и это единственное, что я об этой смерти знаю наверное.

А после я вернулся к бумагам и делал то, что делал второй день подряд: смотрел на площадь Тверской заставы.

Оттуда девятого пойдёт въезд. Там стоят Триумфальные ворота, и туда с полудня сойдётся столько народу, сколько уместится, а дальше по Тверской вдоль всего пути станут войска шпалерами. Всё это было расписано, размерено и доложено, и по всему этому у меня были часы, посты и имена. Я знал, где встанет первый эскадрон и в котором часу переменят посты у ворот, и мне казалось, что беда придёт оттуда, где виднее всего.

Я сторожил самую видную точку города и не спросил себя ни разу, отчего она видная.

Она видная оттого, что там пойду я.

Восьмого утром погода начала поправляться, а Свешников вошёл раньше, чем ему было назначено.

— С Каланчёвской, ваше величество. Ротмистр Дурново, оттуда, сам.

Я велел позвать. Вошёл офицер лет тридцати, в мокрой шинели, которую он не успел снять или не догадался, и стал докладывать стоя, с той нехорошей быстротой, с какой докладывают люди, приехавшие не по службе, а по совести.

— Ночью встало, ваше величество.

— Что встало?

— Площадь.

Он объяснил.

На Каланчёвской площади стоят три вокзала разом: Николаевский, Ярославский и Рязанский. Поезда шли всю ночь и шли исправно. Платформы принимали. Носильщики работали. Встало не там.

— Приехавший выходит с платформы и хочет сесть. Извозчик стоит. Он стоит потому, что впереди него стоит другой, а тот потому, что перед ним разворачивается третий. Развернуться негде. Подъезды у трёх вокзалов глядят в одну площадь, стоянка у всех троих на ней же, и порожний, ссадив седока, идёт становиться в хвост через ту самую площадь, по которой в это время едут гружёные.

— И долго?

— К четырём часам утра я мерил шагами. От дверей Ярославского до угла — восемь минут. Прежде минута.

Он помолчал.