Коронация

Тогда же принесли земскую почту. Её носили мне с января, и до сих пор в ней лежали благодарности.

Нынче лежало дело.

Открытые сметы, о которых объявлено в январе, прислали одиннадцать собраний из шестидесяти.

Я разложил их по столу и стал смотреть, кто прислал.

Московское. Черниговское. Херсонское. Полтавское. Курское.

Все — со своими статистическими бюро, врачами и типографиями; те, что завели у себя счёт первыми и давно считали всё.

Из губерний, ради которых всё затевалось, не пришло ни одной сметы.

Внизу стопки лежала записка от тамбовского гласного, того самого, что говорил семнадцатого января. Он писал уважительно и коротко: собрание готово внести свою долю, но открытой сметы к сроку не представит, потому что составить её некому — в управе два человека и оба заняты продовольственным делом.

И приписка, ради которой писалось письмо: назвать восемь губерний надобно до посевных расходов, а посевные расходы начинаются в марте.

Одиннадцать смет лежали передо мной, и я их больше не трогал.

Правило было моё. Оно выбирало не по знакомству и не по ходатайству, а по одному видимому признаку — и признак этот, как выяснилось к вечеру одиннадцатого февраля, имелся ровно у тех, кому помощь была нужна меньше всех.