Коронация

Вторая — о кольях: линию перебить по плану, промер сдать за двумя подписями, и не по снегу, а по земле, для чего снег на линии свезти, а где мёрзло — рубить.

Третья была короче двух первых и стоила дороже.

Её я подписал на поле: в тот же день инженер привёз к утверждению рабочие чертежи буфетов.

Чертежи были хороши, как и всё, что делалось в Москве. Будки ставились граблями, углом в толпу, чтобы народ подходил с двух сторон и не сбивался в кучу перед прилавком. Пятиугольные, в четыре аршина до крыши, по десяти аршин между сходящимися углами снаружи.

А проход внутри, между двумя сходящимися углами, вышел по чертежу в полтора аршина.

Полтора аршина — это когда двое расходятся боком.

Их будет сто пятьдесят, этих будок, и раздадут в них четыреста тысяч узелков, и всякий из четырёхсот тысяч пройдёт через полтора аршина.

Я спросил, откуда взята эта цифра. Мне ответили — с восемьдесят третьего года, тогда так и стояли.

Поэтому третья бумага вышла такая.

Впредь всякое место на коронационном гулянье, где люди идут в одну сторону узким проходом, промеряется до постройки, записывается в журнал числом и утверждается отдельно от чертежа целого. Слово «достаточно» в промерах не употреблять.

Дорогою назад, уже в вагоне, Шеин прислал мне с курьером первую страницу журнала. Завёл он его тем же днём, не дожидаясь бумаги.

Первая запись была его собственная и стояла в ней одна строка:

«21 января, 11 ч. 40 м. пополуночи. Пожарная часть по жребию прекратила действие. Записано на месте».

Ниже он оставил графу для второй записи и надписал её сам, потому что писать в неё было ещё некому:

«Дворцовое управление».

А в Петербурге меня ждала бумага из земского отдела, посланная вслед и разминувшаяся со мною в дороге.

Первого марта по восьми уездам надлежало представить сведения о том, сколько детей ходит в открытые училища после зимы.

Первый срок, который я себе назначил сам, и первый, о котором я успел забыть.