Коронация

На старой схеме я нашёл выставочное здание. В восемьдесят третьем шнур буфетов крепили к его углу. Нынешнее гулянье велено было повторить по прежнему, и десятник повторил то, что помнил руками. О новой линии, отодвинутой в марте, ему не сказали.

На новой схеме здания уже не было. Павильоны восемьдесят второго года выкапывали и увозили в Нижний, к тамошней выставке; вместо угла осталась свежая яма. Десятник принял её край за прежний угол. От этой ямы тянули шнур, поэтому расстояние гуляло на десять аршин. Но пятьдесят четыре сажени пропали раньше — в ту минуту, когда новая синяя черта осталась в конторе, а на поле вышла старая память.

Свешников убрал тесёмку. На ней осталось четыре сгиба от папки; распрямить её до конца не удалось.

Гладко было на бумаге.

Шеин не назвал виноватого. Под каждой из шести точек он поставил расстояние, час и направление промера, а в конце повторил только одно: линия кольев гуляет от восьми до восемнадцати аршин вокруг места, где стояла в восемьдесят третьем.

Я приложил старую схему к новой. Угол исчезнувшего здания пришёлся на свежую яму, синяя линия — на пустое место, колья — к самому оврагу. Все три листа были верны по отдельности. Вместе они показывали восемь шагов до края.

Поэтому я и поехал.

Выехал я двадцатого вечером и был на поле двадцать первого к одиннадцати.

Приехать неожиданно я не мог: как только государь назначает число, всё вокруг него выстраивается само. Человек, желающий увидеть обыкновенное, увидит что угодно, только не его.

Поэтому я не стал прятаться. Я приехал объявленно, и меня встретили, как встречают, и дорожка была прочищена, и всё было готово.

Неожиданным я сделал другое.

В восемь утра, ещё в поезде, я велел заготовить шесть билетов. На каждом было написано название службы: полиция, войска, пожарная часть, врачебная часть, водовозы, подрядчиковы рабочие. Билеты сложили, запечатали в конверт и конверт отдали Шеину.

На поле, при всех, конверт вскрыли и вынули один билет, не глядя. Вынимал его не я и не Сергей Александрович, а стоявший ближе всех околоточный надзиратель, которого я до того дня не видел и имени которого не спросил.

Выпала пожарная часть.

Час назначили тем же способом: из второго конверта вынули билет с числом. Вышло без двадцати двенадцать.

Условие я объявил вслух: в назначенную минуту пожарная часть прекращает работу, пока ей не прикажет тот, кто имеет на это право. Никого не предупреждать. Кто заметит — пусть поступает, как поступил бы в мае.

Сергей Александрович выслушал и спросил одно:

— А если никто не заметит?

— Тогда мы это узнаем нынче, а не восемнадцатого мая.

Без двадцати двенадцать бочки стали.

Их двенадцать. Стоят там, где по расписанию положено быть воде. Люди при них остались на местах: не ушли, не спрятались, просто перестали делать своё дело.

Заметил городовой, стоявший у шестьдесят третьего кола. Двенадцать часов четыре минуты.

Доложил околоточному. Двенадцать одиннадцать.

Околоточный дошёл до пристава в двенадцать двадцать шесть: тот был на другом конце линии.

Пристав послал к дежурному при обер-полицмейстере. Двенадцать сорок девять.

Дежурный оказался толковый. Он сообразил, что пожарною частью распорядиться не властен, и послал за письменным указанием. Указание вышло в час двадцать две.

Пожарная часть подчинена полиции, и указание дошло до неё скоро. Но вода на поле в мае будет не одной пожарной части. Половину бочек ставит подрядчик по обязательству перед дворцовым управлением. Другую половину — город.

До городских бочек указание дошло в два часа семь минут.

До подрядчиковых не дошло вовсе. Подрядчик полиции не подчинён, распоряжения получает от дворцового управления, а дежурного от дворцового управления на поле не было.

Я прекратил опыт сам, в два часа двенадцать, потому что ждать дальше значило морозить двести человек ради числа, которое уже получено.

Двадцать четыре минуты до первого человека, который заметил, — это ещё ничего. Два часа двадцать семь до последней бочки — уже другое слово.

А шесть подрядчиковых бочек простояли бы до вечера: приказать им на поле было некому.

Я стоял у шестьдесят третьего кола и смотрел на овраг. Отсюда до края было восемнадцать шагов — здесь ещё много.

Думал я не о воде. Служба стояла нарочно, а рядом было двести человек, знавших, что идёт проба.

Разговор вышел короткий: мы оба замёрзли и оба всё поняли раньше, чем начали говорить.

Я сказал, что порядок остаётся его, что сорок восемь предметов остаются за ним и что менять я в нём ничего не стану.

И прибавил к нему одну вещь.

Общий журнал.

Одна книга на поле, в которую всякая служба записывает своею рукой, что она сделала и в котором часу. Не отчёт после, не донесение к вечеру, а запись на месте, тут же, с часами. Книга ведётся при поле безотлучно, и ведёт её человек, назначенный мною, — не мой чиновник и не его, а тот, кто на поле уже полгода и ходит по нему ногами.

— Шеин, — сказал Сергей Александрович.

— Шеин.

— Он капитан.

— Он умеет считать шагами.

Дядя стоял, заложив руки за спину, и глядел на линию кольев, уходившую к оврагу.

— Позвольте я скажу вам, что вы делаете, — сказал он наконец. — Не для спора. Чтобы после не вышло, будто я не понял.

— Говорите.

— Всякая служба в Москве нынче отвечает передо мною. Завтра она станет писать в книгу, которую держит ваш капитан. Она будет писать в неё правду, потому что писать неправду с часами трудно. И через месяц выйдет так, что я узнаю о собственном городе из книги, которую мне подадут, а не от людей, которые мне служат.

Он повернулся.

— Вы не отнимаете у меня Москву, ваше величество. Вы отнимаете у меня то, чем Москва управляется. Это и есть Москва.

Возразить мне было нечего.

Он был прав: проверяемое распоряжение перестаёт быть личным.

Поэтому я сказал другое.

— В восемьдесят третьем на этом поле было триста тысяч человек и не случилось ничего.

— Было, — сказал он. — И не случилось.

— Поле было больше.

Он молчал.

— Планировка та же, — сказал я. — Буфеты те же, будки те же, гулянье то же. А место под него отведено в одну квадратную версту, и линия буфетов стоит над оврагом. В восемьдесят третьем этому народу было куда отступить.

Двадцать второго я подписал три бумаги.

Первая — о журнале.