Коронация

Вот на этом и вышло.

Она не рассердилась. Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей нечто настолько простое, что не сразу верится, и спросила, понимаю ли я, что говорю.

Я сказал, что понимаю: три месяца, до января, и обратно.

— Ники. — Она заговорила по-русски, короткими фразами, как всегда, когда дело было серьёзно, потому что по-русски у неё не выходило ни одного лишнего слова. — Мне отдали это в январе. При дворе не поверил никто. Год я работала, и теперь мне кланяются в приёмной. Не мне — бумаге, которую я подписываю. Я отложу на три месяца, ведомство перейдёт к твоей матери, и через три месяца я приду его брать назад.

— И возьмёшь.

— Возьму. — Она помолчала. — И весь Петербург будет знать, что я его брала назад. Это разные вещи, Ники: иметь и получить обратно.

Я стал возражать и возражал долго.

Я говорил, что здоровье дороже всякой приёмной и всякого поклона в ней; что за три месяца ведомство, стоящее на людях и на бумагах, никуда не денется и ничего в нём не рассыплется; что я не отнимаю у неё дела, а берегу её самое, и что беречь — не унижение, а обыкновенная человеческая обязанность мужа, о которой в этом дворце, кажется, все давно забыли.

Всё это было чистой правдой, и она это знала не хуже меня, и оттого не стала спорить ни с одним из этих слов — что и было хуже всякого спора, потому что человек, который не возражает верному доводу, обыкновенно держит про запас другой довод, стоящий этажом ниже и потому более тяжёлый.

А потом сказала то, после чего я замолчал.

— Ты за год ни разу не отложил ничего. Ни поле, ни рубль, ни восемь уездов. Ты ездил в марте по грязи, когда тебе говорили не ездить. Тебе не приходило в голову, что можно отложить и вернуться. Отчего мне приходит?

Мы просидели молча минуты две.

Тогда я понял с неприятной ясностью: оградить её я не хотел.

Весь год я превращал неизвестное в проверяемое: опись, два счёта, жребий, двое проверяющих. Назначенное человеку и срок переставало пугать, потому что становилось работой.

А третье ноября разложить было нельзя.

Ни на признаки, ни на сроки, ни на две подписи. Там не было ни хозяина, ни проверки, и единственное, что мне оставалось, — ждать в соседней комнате и слушать. И я, не умея тронуть того, чего боялся, тронул ближайшее, что поддавалось: её работу. Убрать из ноября хоть что-нибудь — вот чего мне на самом деле хотелось; а её работа была единственным в ноябре, что убиралось моею властью.

Это называется не «беречь». У этого другое имя, и имени этого я вслух не произнёс.

Кончилось всё это тем скучным средним, к которому приходят двое, если оба говорят правду и ни один не намерен уступить из вежливости.

Она осталась при ведомстве, и второй подписи у неё никто не отнял. Присутственные дни отменили; доклады стали привозить к ней в Царское, и принимала она их сидя, по два в день и не более, и не по своему усмотрению, а по тому, что скажет Отт на неделю вперёд. Переписку целиком взяла на себя фрейлина, и Аликс подписывала уже готовое, прочитав, но не составляя сама.

Вышло хуже того, чего хотел я, и хуже того, чего хотела она.

Мы оба назвали это разумным. Оба остались недовольны.

Двадцатого октября исполнился год.

Мы ездили в город с Мама и с дядьями, и в крепости отслужили заупокойную обедню, и стояли там долго.

На выходе, у самой паперти, дядя Владимир спросил, кому телеграфируют первым.

— Куда?

— В ноябре. — Он смотрел не на меня, а на паперть. — Порядок ведь составлен.

Дядя Алексей сказал, что не время. Владимир согласился, что не время, и больше об этом не говорили.

Год назад в этот час я стоял в Ливадии над отцовской постелью и не понимал ни одного слова из того, что мне говорили.

Двадцать первого траур сняли.

Дальше произошло то, чего я не предвидел, хотя должен был.

Двор ждал этого дня, как ждут разрешения.

Год было нельзя ничего. Ни балов. Ни приёмов. Ни цветного платья. Ни громких поздравлений.

Двадцать первого стало можно всё. И началось всё разом.

К ноябрю расписаны комнаты. Заказаны колыбель и купель. Определён порядок объявления.

Составлен список извещаемых по телеграфу. Сорок с лишним имён. Всякое на своём месте.

Каждое имя кто-то поставил на своё место.

Ни у неё, ни у меня не спросили ничего.

И не из непочтительности вовсе. Спрашивать было не о чем: порядок известен и старше нас обоих.

Я сделал то, что умею.

Написал порядок.

Кто входит в её половину и за чьею подписью. Кто извещается, в каком часу и в каком порядке — и наперёд, а не по вдохновению. Кто решает при расхождении врачей: решает Отт, и на бумаге написано его имя, а не «врачебное совещание», потому что совещание не отвечает.

И отдельным пунктом: никаких известий на сторону прежде, чем известят её мужа.

Всё это я подписал двадцать третьего и в тот же вечер понял, что написал бумагу, которая ничего не решает.

Порядок доступа к комнате написать можно. Порядок того, чего от неё ждут, — нельзя.

А ждали от неё сына.

Ждали в комнатах, в приёмных, в письмах из-за границы; ждали ласково, с улыбкой, троекратно в неделю. Ни одна живая душа не сказала этого вслух ни ей, ни мне — и все сорок с лишним имён из телеграфного списка ждали этого, и колыбель заказывали под это, и порядок объявления составлен был так, чтобы объявить это.

Против такого моя бумага не стоила ничего.

Победоносцев приехал двадцать девятого октября, сам, без вызова, и привёз с собою папку.

Ему шёл шестьдесят девятый год, он был обер-прокурором шестнадцатый год и знал этот двор при трёх государях.

— Ваше величество, я приехал по делу, которое принадлежит Синоду, и оттого приехал я, а не министр двора.

— Слушаю, Константин Петрович.

Он положил папку на стол и накрыл её ладонью.

— Манифест о рождении печатает Синодальная типография. Всегда печатала. Печатается он в ночь, а датируется следующим числом, и потому набор должен стоять готовым заранее, иначе типография не поспеет.

— Понимаю.

— Набор стоит с сентября, — сказал он. — В двух видах.

И тогда открыл папку.

Листов было два. Оба короткие, оба одного размера, оба набраны и оттиснуты для чтения.

В первом стояло: разрешилась от бремени сыном. Во втором: дочерью.

Слова были почти одни и те же, и разница между ними составляла, если считать буквы, строки полторы.

— Оба нужны, — сказал я. — Заранее неизвестно.