Коронация

Глава 9 Порхов

За июнь семь уездов из восьми написали мне в общей сложности сорок одну бумагу.

Просили отсрочки, просили переменить разряд, просили дозволения строить хозяйственным способом вместо подряда, доносили о ценах на лес, жаловались на казённую палату, спрашивали, считать ли квартиру учителя в смете постройки или в смете содержания. Все сорок одна были по делу, и на все сорок одну можно было ответить.

Лучшая из них пришла из Новоузенского и состояла в четырёх строках: подрядчик поставил тёс не той толщины, уезд его принял, ибо иначе стал бы срок, и уезд просит указать, кого за это наказать — подрядчика, принявшего или того, кто назначил срок.

Отвечать на неё я не стал.

Восьмой не написал ничего.

Свешников подал мне сводку двадцать восьмого июня и сказал, что Порховский уезд идёт ровно.

— Отчего вы так полагаете?

— Оттого, что не просит, ваше величество.

Человек, у которого всё хорошо, молчит так же, как тот, кому нечего сказать. Мои четыре признака брались из готовых бумаг; молчание среди них не числилось.

Тридцатого я объявил, что второго и третьего июля меня не будет.

Свешников возразил доводом, который стоило выслушать. Не о приличии и не о безопасности, а о деле: за двое суток накопится бумаг на подпись, срочных из них две или три, и отсутствие государя есть отсутствие не человека, а подписи. Расписываться за меня некому по устройству.

Я ответил, что срочные он повезёт с собою.

Так и вышло. Всю дорогу он держал их в портфеле на коленях. Две я подписал в Пскове, на подоконнике станционного буфета, третью в Порхове, и по числу и месту эти три подписи стоят в делах до сих пор.

Аликс спросила, надолго ли, и я сказал, что на два дня. Она не спросила куда, и я не сказал.

Ехать открыто значило не поехать вовсе. Государь, приехавший смотреть уезд, видит уезд, приготовленный к приезду государя. Всякий, кто хоть раз стоял в оцеплении, знает цену такому зрелищу.

Я положил ехать чиновником земского отдела при Свешникове. Чин у него настоящий и бумага настоящая. От меня требовалось молчать и слушать.

Маршрут знали Свешников и дворцовый комендант. Последний дал двух людей в штатском и выбрал их сам; в поезде они ехали вагоном дальше, на тракте держались за нами в получасе и ни на одной станции к нам не подходили. Им было велено не предупреждать местных и не показываться, покуда без них можно обойтись. Охрана оставалась и получила один приказ: не испортить поездку своим присутствием.

Второго в шесть утра мы вышли на Варшавском вокзале к обыкновенному поезду.

От Петербурга до Пскова двести шестьдесят вёрст, и идёт поезд их без малого шесть часов, останавливаясь в Гатчине, в Луге и ещё в нескольких местах, о которых я до того дня знал только то, что они существуют и что через них проложена дорога.

Я ехал во втором классе, у окна, спиною к ходу, и за эти шесть часов не сказал никому ничего, кроме двух слов кондуктору, и это оказалось непривычно тяжело — не молчание, а то, что молчание никого не смущало.

В Пскове мы взяли лошадей и поехали трактом на восток.

До Порхова было восемьдесят вёрст с небольшим; железной дороги туда не было. Сухим июльским трактом шли возы со льном, и разъезжаться приходилось по десятку раз в час.

С полудня до восьми вечера мы сменили лошадей и сорок минут ждали на станции: все были в разгоне.

На станционном крыльце я сосчитал девять возов, почти все на Псков. Поверх льна спали люди, лошади шли сами; дорога оказалась единственной вещью в уезде, работавшей без надзора.

Смотритель станции, вышедши ко мне, объяснил, что лошадей нет по случаю льняного ходу, что ход этот стоит до Успенья, что жалоб на него не принимают, ибо казённая надобность идёт впереди частной, а лён есть частная, — и что оттого всякий, кому нужно в июле проехать по этому тракту скоро, едет им же и медленно, включая почту.

Дорогою я увидел, как выглядит расстояние, когда его не сокращают ради тебя, и увидел, между прочим, что расстояние это ничем не занято: восемьдесят вёрст между губернским городом и уездным, и на всём протяжении их — четыре станции, две деревни при тракте, кабак и ни одного места, где бы кто-нибудь что-нибудь считал.

Уездная земская управа помещается в Порхове в двухэтажном каменном доме на площади, и второго июля к вечеру там сидели двое: письмоводитель и член управы, оставшийся дежурить, — Родион Ильич Лапин.

Ему было за пятьдесят, он был из мелких землевладельцев уезда, служил в управе третье трёхлетие и говорил медленно, ставя после всякого числа маленькую паузу, как ставят точку.

Свешников объяснил, что мы из земского отдела, по постройкам.

Лапин достал книги и разложил их. Он не спросил, отчего проверяющие приехали в восемь вечера и без предупреждения, и не стал говорить, что всё в порядке, а стал показывать.

Смета на училище при селе Дубровно вышла в три тысячи восемьсот сорок рублей: сруб, крыша, полы, две печи, квартира учителю в две комнаты, ретирад, колодец, забор. Четверть — уездная, девятьсот шестьдесят рублей. Остальное шло по нашему июньскому соглашению.

Я спросил, откуда уезд возьмёт свои девятьсот шестьдесят.

— Раскладкою, — сказал Лапин. — Она у нас уже разложена, ваше высокородие. По земле и по душам, выходит рубль сорок на двор.

— А деньги когда?

— В ноябре.

— А платить подрядчику?

— В июле и в августе.

Он прибавил, что банк городской общественный ссудит под будущую раскладку и возьмёт своё, и что так делается всегда и худого в этом нет.

Я спросил, сколько банк берёт.

— Шесть, — сказал он. — На четыре месяца выходит рублей девятнадцать с копейками.

Девятнадцать рублей на девятьсот шестьдесят есть плата за то, что мой срок стоит в июле, а уездный доход в ноябре, и никто из нас двоих этого не выбирал: я поставил июль потому, что строить надо летом, а ноябрь стоит в уезде потому, что раньше ноября у людей денег не бывает, и оба обстоятельства верны, и между ними лежат девятнадцать рублей, которых нет ни в моей смете, ни в его.

Я это записал и после долго думал, что таких девятнадцати рублей в моём календаре, вероятно, много, и что счесть их можно только на месте, ибо в Петербурге видна одна сторона зазора, а другая никогда.

Я спросил, чем платит двор.