Коронация

Витте отвечал числами. Числа его не усиливали. Чем точнее он считал, тем больше это походило на то самое, о чём говорил Филиппов: на счёт, ведомый для чужих.

Через час они разойдутся, каждый при своём. И решать придётся мне. Без всякого основания, кроме желания.

Тогда я остановил обоих.

— Господа. Тертий Иванович утверждает, что рубль укрепится за счёт мужика. Сергей Юльевич утверждает, что мужик от твёрдого рубля выиграет. Оба довода я слышал и оба помню. Прошу теперь другого.

Они ждали.

— Назовите оба одну и ту же бумагу, по которой через год будет видно, кто из вас прав.

Молчание вышло длинное.

Филиппов сказал первым, что таких бумаг нет.

— Есть. Их у нас три.

Я назвал.

Первая — движение запаса помесячно. Вторая — курс, по каждому месяцу отдельно, а не в среднем за год. Третья — недоимка по восьми губерниям, и та её часть, которая взыскана понудительно.

— И к каждой прошу назвать день, в который вы признаете себя неправым.

Филиппов посмотрел на меня так, будто я сказал непристойность.

— Ваше величество, вопросы веры не решаются сроком.

— Вопросы веры — нет. А недоимка — да. Тертий Иванович, вы говорите, что мужик заплатит. Хорошо. Скажите, чем это будет видно, и назовите год. Ежели через год понудительное взыскание по восьми губерниям вырастет — вы правы, и я это признаю вслух, и этап остановят. Ежели не вырастет — вы напишете мне одну строку о том, что не выросло.

— А ежели вырастет от падежа скота?

— Тогда мы это узнаем и скажем, что от падежа. Я не прошу вас угадать. Я прошу вас поставить число, по которому спор кончается.

Он думал минуты две, и в комнате было слышно, как в углу стучат часы.

— Я поставлю, — сказал он наконец. — И поставлю не оттого, что вы приказали, а оттого, что мне это выгодно: я убеждён, что оно вырастет.

— Вот и прекрасно.

Витте своё число назвал сразу и назвал жёстче, чем требовалось: если к первому мая будущего года запас против обращения упадёт ниже той доли, какую он вписал в февральскую бумагу собственной рукой, следующего этапа не будет, а он представит объяснение в месячный срок.

Я велел записать оба обязательства в журнал рядом, на одном листе.

Через год этот лист будет стоить дороже обоих докладов, потому что на нём двое умных и честных людей, каждый по своей вере, заранее написали, чем их можно опровергнуть. Такие листы редки не оттого, что люди трусливы, а оттого, что их никто не просит писать.

Решение вышло скромное. Секретарь прочёл первую строку, и никто его не остановил: сделки на золото разрешаются; всякий может условиться о платеже золотою монетой, и уговор этот имеет силу закона.

На второй строке карандаш Витте лёг поперёк листа.

— Принимать и выдавать должны все конторы и отделения Государственного банка без изъятия. Иначе выйдет половинчато, и над нами станут смеяться.

Я спросил, где лежит монета.

— В кладовых, ваше величество.

— В каких?

Карандаш остался лежать. Витте ответа не знал.

Управляющего Государственным банком вызвали к четырём часам. Он вошёл с толстой ведомостью под мышкой, раскрыл её на краю стола и, прежде чем сесть, попросил линейку. Столбцы в ведомости были узкие; названия городов наползали на цифры.

— Золото можно положить не во всякий подвал, — сказал он. — Нужна железная дверь.

Он провёл черту против первого города.

— Решётка.

Вторая черта.

— Караул.

Третья.

— И кассир, который умеет отличить полновесную монету от стёртой.

Витте поднял карандаш.

— Кассир выдаст монету как всякую другую.

Управляющий потёр большим пальцем край своего обручального кольца.

— Полновесную — выдаст. Стёртую надо взвесить. Выдаст стёртую по нарицательной цене — будет скандал; спишет её как полновесную — недостача. Такого кассира готовят не месяц.

— А где нет кассира?

— Туда монету повезут с оказией из конторы, где он есть. Под охраной. Весною — иной раз вёрст за двести.

Он сказал это без угрозы, будто называл срок доставки. Потом добавил, что первый же разбойный случай обойдётся реформе дороже десяти газетных статей. При нынешних дорогах вопрос не в том, случится ли он, а на который год.

— Отчего же вы прежде об этом не докладывали? — спросил Витте.

Управляющий прижал линейкою выгнувшийся лист.

— Меня спрашивали, сколько золота, а не где оно лежит, ваше сиятельство.

— Сколько мест, где нынче есть всё сразу?

Он стал спускаться по ведомости. На одной строке не было решётки, на другой — караула; у третьей против кассира стоял прочерк. Филиппов сперва следил за пальцем, потом сбился и придвинул стул ближе. Слышно было, как управляющий шевелит губами, возвращаясь к одному и тому же городу.

Контор вышло восемь. Отделений — двадцать пять.

Я повернул к секретарю его черновик.

— Покупать золотую монету дозволяется всем. Платить ею — этим восьми конторам и двадцати пяти отделениям. Список напечатать вместе с решением.

Управляющий отделил перечень от ведомости и положил перед секретарём. От листа пахло пылью; на сгибе осталось серое пятно от его пальца.

— Остальным разослать четыре графы: дверь, решётка, караул, человек. В двухмесячный срок пусть каждый напишет, чего у него нет и сколько это будет стоить.

— Вы опять заставляете ведомство доносить, чего у него нет, — сказал Витте.

— В мае. Не в декабре, когда к нему уже повезут монету.

— Вы делаете реформу по кладовым.

— Я делаю её там, где в понедельник откроют дверь и выдадут золото. До остальных она дойдёт вместе с дверью, решёткой, караулом и кассиром.

Филиппов неожиданно подался к столу и постучал ногтем по четырём пустым графам.

— Оставьте так. Мне нравится финансовое предположение, где написано, чего в стране нет.

Секретарь вписал двухмесячный срок. Перо зацепилось за бумажное волокно, брызнула маленькая клякса; он снял её промокательной бумагой, и на листе осталась бледная тень. Витте смотрел, как высыхает строка.

Последнее правило я продиктовал, когда ведомость управляющего уже складывали.

— Движение запаса печатать помесячно. Одной таблицей, в одном издании, всегда на одном месте. И в хороший месяц, и в дурной.

Витте отодвинул карандаш. Голос у него стал ниже.

— Ваше величество, вы отдаёте курс рубля на волю всякого, кто умеет читать таблицу. В дурной месяц это ударит по нам вдесятеро сильнее любого слуха.