Страница 45 из 73
ГЛАВА 18. ТИШИНА ПОСЛЕ ЗВОНА
Пятое яйцо перестало отвечать в семь утра.
В шесть удар пришёл через пятьдесят одну секунду. Через десять минут — через пятьдесят восемь. В половине седьмого я ждала полторы минуты. В семь не услышала ничего.
Температура не изменилась. Главный канал держал давление. Четвёртое и шестое яйца сохраняли ритм.
— Подавляющий импульс? — спросила Несса.
— Сильнее вчерашнего. Он мог погасить основной ответ.
— Или эмбрион погиб.
— Мог.
Произнести это было необходимо. Иначе решение о вмешательстве принимала бы надежда.
Я подготовила глубокую проверку одного яйца. Не всей кладки: общий контур мог отнять у четвёртого и шестого слишком много тепла. Серебряную нить проложили вокруг пятого ложа, оставив зазор. Рейнару отвели место у стойки. Он выглядел лучше, чем после колокола, но чёрные отростки в груди никуда не исчезли.
— Один импульс до трёх секунд, — сказала Несса. — Если ответа нет, второго сегодня не будет.
— Согласен, — ответил он.
Я разложила перед каждым лист с обязанностями.
Мара следила за температурой и могла прекратить процедуру при росте выше одной целой двух десятых. Несса контролировала наше состояние и имела безусловное право остановки. Кель считал время и записывал каждый импульс. Ив стоял у двери. Рейнар давал огонь только после письменного и устного разрешения.
— Почему письменного? — спросил Кель.
— Если потеряю слух, вы продолжите по листу до безопасного завершения.
— А если вы скажете другое?
— Жест ладонью вниз означает немедленный конец. Он важнее старой записи. Новых действий без моего подтверждения не выполнять.
Рейнар прочитал свой лист дважды.
— После огня отхожу к стене, руки показываю Нессе, к контуру не возвращаюсь, — повторил он.
— Да.
— Даже если яйцо отвечает.
— Особенно если отвечает.
Раньше он спорил бы. Теперь сложил бумагу и положил в нагрудный карман.
В восемь двенадцать мы начали.
Первый камертон дал слабый тон. Каменное ложе ответило водой в трубах. Серебряная нить дрожала от моего пульса, поэтому я убрала левую руку и держала инструмент только правой.
Из яйца не пришло ничего.
Я сменила точку. Звон в ушах возник раньше, чем обычно. Вчерашние опыты с пластинами не были глубоким слушанием, но много часов тонких колебаний утомили слух.
— Состояние? — спросила Несса.
— Звон слабый. Равновесие нормальное. Продолжаю.
Второй камертон вошёл в более высокий тон. Подавляющий ритм поднялся сразу: ровный запаздывающий удар, затем ещё один. Основного ответа не было.
— Огонь. Один импульс, две секунды.
— Разрешаю, — сказал Рейнар.
Красный свет коснулся стойки.
На первой секунде искусственный ритм усилился.
На второй под ним что-то дрогнуло.
— Стоп.
Рейнар погасил огонь и отошёл к стене, как было записано.
Я наклонила камертон, выводя слабый ответ на пластину. Он был слишком глубоким, почти неразличимым. Если завершить сейчас, мы зафиксируем возможное движение, но не узнаем, сохраняется ли сердце. Если продолжить, могла потерять слух и всё равно не получить результата.
— Заканчиваем, — сказала Несса.
— Ещё один цикл без огня.
— Звон усилился?
— Да.
— Тогда нет.
— Основной ответ был.
— Возможный.
— Именно поэтому нужно отделить.
Несса встала рядом.
— Я останавливаю процедуру по медицинскому праву.
Слова я услышала, но будто из соседней комнаты.
Я могла возразить. Могла напомнить, что через двадцать два дня храм заберёт всех троих. Могла назвать ещё десять причин, почему сегодня исключение оправданно.
Потом посмотрела на листы в руках остальных.
Безусловное право остановки придумала я.
Я опустила ладонь.
— Завершаем.
Несса разомкнула нить. Мара закрыла журнал температуры. Кель назвал время, но последнюю цифру я не разобрала.
Когда Рейнар подошёл, его губы двигались без звука.
— Не слышу, — сказала я.
Собственный голос ощущался вибрацией в горле.
Несса ударила ладонью по столу. Я увидела движение, но не услышала даже удара.
Полная глухота наступила быстрее, чем в прошлые разы.
Меня усадили. Несса проверила зрачки и равновесие. Я видела её указания, но не понимала, пока она не написала: «Оба уха. Вероятно, 24–48 часов. Никаких проверок».
Я написала в ответ: «Яйцо?»
Мара поднесла обычную слуховую трубку к пятому ложу. Слушала долго. Потом показала большой палец и записала: «Очень слабый физический удар. Один».
Живо.
Это означало лишь, что в восемь часов двадцать одну минуту смерть ещё не наступила.
Рейнар стоял у стены. Несса показала ему на карман. Он вынул лист инструкции.
Пункт после процедуры: не давать дополнительный огонь, отвести слушателя в дом, проверить собственный ожог, назначить дежурство у яйца каждые десять минут.
Он выполнил всё по порядку.
Не подошёл к ложу с огнём. Не решил, что чувствует Кассен лучше моих приборов. Не попытался говорить так громко, будто громкость могла вернуть мне слух.
Подал руку и ждал, пока я сама возьмусь.
В общем зале звуки исчезли, но жизнь продолжалась. Повариха ставила тарелки — я видела дрожь столешницы. Постояльцы разговаривали, купальщики смеялись, Мара ругала кого-то, размахивая целой рукой. Мир не остановился вместе с моим слухом. Просто перестал объяснять себя заранее.
Несса написала: «Лечь. Пить. Если тошнота — таз рядом».
Я легла в своей маленькой комнате над гостиницей. Рейнар поставил на стол воду и сел у двери.
«Вам велели лежать после сканирования», — написала я.
Он ответил: «Сегодня не сканировали меня».
«Всё равно».
«Дежурю десять минут. Потом Мара».
Я посмотрела на часы. Он действительно ушёл через десять минут. Раньше остался бы, считая собственное присутствие необходимым. Или я считала бы необходимым контролировать его присутствие.
Мара сменила его и принесла хозяйственную книгу.
«Не работа», — написала она. — «Только посмотреть».
В книге стояли подписи дежурных. Пятое яйцо проверяли слуховой трубкой каждые десять минут: Мара, Несса, Ив, Кель. Рядом — температура и давление. На сороковой минуте физический удар повторился. На шестидесятой интервал сократился до пятидесяти пяти секунд.
Они справлялись без меня.
Облегчение пришло вместе с неприятным чувством ненужности. Я обнаружила его и не стала называть разумным.