Страница 38 из 73
Сначала отпустила правый камертон, затем левый. Несса разомкнула серебряную раму деревянными щипцами. Рейнар отошёл к стене. Арлен назвал время окончания.
Я сидела, пока звон не стал тише. Головокружения не было. Речь слышала обоими ушами.
— Сколько пальцев? — спросила Несса.
— Два. И одна очень довольная аптекарша.
— Я довольна пластиной. Вы пока под наблюдением.
Она проверила Рейнара. Ожог не расширился, пульс вернулся к исходному через три минуты. Один контролируемый импульс он перенёс.
Арлен накрыл пластину стеклом. На серебре сохранялась общая дуга и три отчётливых жизненных линии.
— Заверяю факт устойчивого совместного ритма и внутренних движений двух яиц, — сказал он. — Заключение о сроке оставляю слушателю и медицинскому свидетелю.
— Мне нужна копия для Хартии.
— Получите завтра. Оригинал повезу сам.
Он не оставил пластину в Роэне. После двух нападений это было разумно.
Перед уходом Арлен потребовал отдельный прогноз для каждого яйца. Мы составили его прямо на каменном столе.
Четвёртое находилось ближе всего к вылуплению: положение устойчивое, движения направленные, сердечный ритм усиливался после тепла и не зависел от постоянного огня Рейнара. Шестое двигалось чаще, но беспорядочно; ему требовалось место, чтобы повернуться тупым концом вверх. Пятое оставалось самым слабым и расходовало часть общего импульса только на борьбу с подавляющей настройкой.
— Можно снять смесь с ложа? — спросил Арлен.
— С камня — частично, — ответила Несса. — Из пор скорлупы без риска не извлечь.
— Значит, до вылупления реагент останется.
— Да.
— Что понадобится в момент выхода?
Я перечислила: ровная температура, запас горячих камней на случай разрыва трубы, чистые полотна, ножницы для внутренней оболочки, кровь для возможного переливания, два человека на каждое ложе и никакого колокольного металла поблизости.
Рейнар добавил:
— Свободный выход к северной стене. Драконёнок после первого вдоха может дать огонь.
— Насколько сильный? — спросила Мара.
— От искры до струи на три шага. Зависит от рода.
Она посмотрела на деревянные полки.
— Уберём всё горючее.
— И посетителей из гостиницы в день вылупления, — сказал Арлен.
— Если узнаем день, — ответила я.
Мы составили дежурства на ближайшие четыре недели. Мара отвечала за людей и воду, Несса — за медицинские запасы, Рейнар — за противопожарную подготовку без применения собственного огня, я — за ритм и решение о вмешательстве. Арлен обещал прислать городского свидетеля, когда интервал четвёртого яйца сократится ниже тридцати секунд.
— Теперь это похоже на план, — сказала Мара.
— Это и есть план.
— Раньше у нас были надежда и три ведра.
— Вёдер теперь двенадцать.
Кель записал число в отдельную графу.
Люди начали выходить. Мара повела Келя открывать купальню после дневного перерыва. Несса задержалась у двери.
— Пять минут, — сказала она мне. — Потом сладкий чай. Рейнар — в кровать.
— Я могу дойти сам.
— Никто не сомневается. Именно это раздражает.
Она ушла.
Мы остались у шестого ложа. Серебряные нити сняли, камертоны лежали в футлярах. Контур был разомкнут. Я проверила это дважды.
— Двадцать семь дней, — сказал Рейнар.
— Возможно.
— Вы всегда добавляете оговорку?
— Когда она нужна.
— А сейчас?
— Сейчас два яйца двигаются. Пятое впервые подняло собственный ритм над подавляющим. Это хороший результат.
— Без оговорки?
Я посмотрела на него.
— Хороший.
Он стоял близко. Не потому, что контур тянул нас друг к другу: серебро лежало на столе, огонь погас несколько минут назад, мой пульс был ровным. Я знала все признаки остаточного резонанса. Жар под кожей, навязчивое внимание к источнику огня, синхронное дыхание. Ничего этого не было.
Было другое. Рейнар не отнял у меня решение во время потопа, хотя спорил. Остановил огонь по команде у колокола. Нашёл медь, не ставя условием благодарность. Ночью в архиве лёг с краю и не приблизился ни на палец.
Я подняла руку и коснулась шрама у его брови.
Он не двинулся.
— Разрешаете? — спросила я.
— Да.
Я поцеловала его первой.
Рейнар ответил сразу. Его ладонь легла мне на затылок, осторожно, почти невесомо. Поцелуй был тёплым и коротким. Когда я приблизилась снова, он отступил.
— Подождите.
Я убрала руку.
— Что?
— Контур точно снят?
— Три минуты назад. Обе нити в футляре. Огонь погашен. Остаточного жара нет.
— Ваш слух?
— Звон уменьшается. Равновесие нормальное.
— Пульс?
Я приложила пальцы к шее.
— Быстрее обычного.
— Из-за проверки?
— Нет.
Он ждал.
Раньше меня бы обидела необходимость объяснять желание. Теперь я понимала, что именно он возвращает мне: возможность знать причину и выбрать ещё раз.
— Я хочу поцеловать вас без контура, огня и обязательства, — сказала я. — Если вы тоже хотите.
— Хочу.
На этот раз он сам наклонился ко мне.
Поцелуй стал глубже. Его рука коснулась моей талии, но не притянула, пока я не сделала шаг. Я почувствовала запах лекарства на его коже, шероховатость небритой щеки, тепло губ. Не ослепляющий жар, не чужая воля, не знак свыше.
Простое человеческое — и драконье — желание двух взрослых людей, которым слишком долго выбирали правильные ответы.
Из коридора донёсся голос Нессы:
— Пять минут закончились!
Мы отстранились.
— Она считает лучше вас, — сказал Рейнар.
— Только чужие минуты.
Я собрала футляры. У двери он коснулся моих пальцев.
— Лиора.
— Что?
— Я не знаю, что это меняет.
— Сегодня — ничего в договоре.
— Хорошо.
— Вас это устраивает?
— Да. Впервые «ничего» звучит достаточно.
Мы поднялись в дом раздельно. Несса проверила наши зрачки, словно подозревала коллективное отравление, и выдала каждому по чашке сладкого чая.
Вечером я внесла в журнал официальный результат: «Три жизненных линии. Общая дуга устойчива. Два подтверждённых внутренних движения».
О поцелуе писать не стала.
Он не требовал свидетельной пластины.