Страница 60 из 207
— Нет, но описал так, что сомнений никаких не возникает. — ответила уже не она, а другая дама, сидящая рядом.
— Простите, мы не представлены.
— Это наша поэтесса и литературный критик, — спохватилась Мария Павловна, которая прям оживилась неимоверно, — Зинаида Николаевна Гиппиус. Рядом — Любовь Яковлевна Гуревич. Она издает «Северный вестник» — полный его владелец. По правую руку от нее Зинаида Афанасьевна Венгерова — литературный критик, писательница и переводчица. А это Поликсена Сергеевна Соловьева — одна из самых светлых наших поэтесс.
— Очень приятно, — ответил я, обозначив едва заметный поклон. — Касательно же душевных испражнений… вы уверены, что это не ваши домыслы? Ведь, что имел в виду автор, и что понял читатель, порой могут находиться на разных полюсах планеты.
— Едва ли, — покачала головой Зинаида Гиппиус, чуть пыхнув папиросой. — Все слишком явно.
— И как это было выражено?
— Автор фельетона, Георгий Александрович, описал весь тот поиск, характерный для нашей современной поэзии, как нечто физиологически противоестественное. Это нужно прочитать.
— Забавно-забавно, — хмыкнул я. — Прямо вспомнилась одна сплетенка. До меня доходили слухи, что Федор Михайлович Достоевский однажды сказал, что в настоящей русской литературе должен страдать или автор, или герой, или читатель. Если страдают все трое — это шедевр русской литературы.
Гуревич кашлянула. Гиппиус и Венгерова усмехнулись, а Поликсена потупилась.
— Ну, знаете ли, — фыркнула Любовь Яковлевна.
— Это просто слухи, — развел я руками. — Быть может, Федор Михайлович этого и не говорил, но злые языки. Разве им кто запретит болтать?
— Георгий Александрович, а вы любите стихи? — чуть подалась вперед Поликсена Сергеевна.
— Пожалуй, но мои вкусы едва ли вам придутся по душе. В наш век туманов, магических молитв и прекрасных незнакомок я предпочитаю чеканный звон классического Рима и вкус жизнь Возрождения.
— Поэтично, — произнесла Гиппиус, — может, прочтете нам что-то?
— Не хочу травмировать ваш вкус. — улыбнулся я максимально тактично.
— И все же. Мне безумно интересно. О вас ходит столько слухов. — продолжала настаивать Гиппиус.
Я же невольно задержался на ней взглядом.
Духовно богатых особ я старался избегать от греха подальше еще в прошлой жизни. Слишком уж они были проблемными. И когда мне эту четверку представили, сразу же перешел внутренне в защитную стойку.
Нафиг-нафиг, как говорится.
К тому же три дамы выглядели совсем не в моем вкусе… кроме этой. Память подсказывала о ней что-то из школьной программы про Серебряный век. То есть, эта особа войдет в историю и учебники. Я же сейчас впервые глянул на нее не как на поэтессу, а как на женщину. И ужаснулся тому, что она мне понравилась.
И фигура, и лицо.
Отвращало то, что она курила. Но в остальном чисто эстетически такой типаж женщин мне был приятен. Впрочем, вляпываться в пучину всего этого декаданса я совершенно не желал, поэтому решил прочесть нечто предельно провокационное, смотря ей прямо в глаза:
Мы в мир принесем Чистоту и Гармонию,
Он будет купаться у нас в Красоте.
Здесь женщины пляшут, там бегают кони.
Поверьте, мы знаем дорогу к мечте.
Все будет проделано быстро и слаженно…
Так, это не трогать — это заряжено[1].
Прочел и понял: в помещение все затихли и смотрят на меня.
— Вы хотите принести в этот мир Чистоту и Гармонию, держа их словно заряженный револьвер? — с едва заметной усмешкой спросила Зинаида Гиппиус.
— Как известно, Зинаида Николаевна, добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем одними лишь увещеваниями.
— Фу… — поморщилась она. — Это так грубо.
— А разве в грубости нет своей гармонии и красоты? — спросил я. — В древности считали, что украшать меч — пустое баловство, потому что он сам по себе прекрасен.
— Но в музеях я видела немало осыпанных золотом и самоцветами мечей, — возразила Любовь Яковлевна.
— А я тазик серебряный видел с драгоценным булыжником, который приделали к его дну. Увы. — развел я руками. — Не всегда и не у всех был вкус, равно как и чувство прекрасного. К тому же меч, рукоятку которого осыпали самоцветами, не взять в руки и не применить в бою. Это просто украшение. Такие носили люди, которым не требовалось обнажать клинок. Ну или применяли в ритуалах. Хотя, как по мне, это в сущности своей варварская безвкусица. Мещанство. Попытка показать, что у тебя есть деньги на всю эту мишуру. Настоящий же меч прекрасен сам по себе. Его линии, его голос.
— Голос? — переспросила Гиппиус.
— Звон. — сказал я и ловким движением достав каму, которую я продолжал носить вместо кортика, щелкнул по ее лезвию, вызывая звук. — Слышите? У каждого клинка этот голос свой.
— Есть в этом что-то древнее, языческое, — заметила Поликсена Сергеевна. — Голос клинка…
Наш разговор закручивался все теснее, заплетаясь в странный узел. Мне не хотелось от них отходить, да и они не спешили отвлекаться. Остальные же в зале внимательно нас слушали. В первую очередь Владимир Александрович.
Его супруге, правда, все это скоро наскучило. Видя, как мы стали друг другу ездить по ушам всякой мутью, она пришла к выводу, что все опять провалилось. И ничему нужным ей это не закончится. Поэтому она отправилась бродить по другим комнатам, не имея ни малейшего желания слушать нашу заумную дичь.
А дяде было интересно.
Дядя слушал. И весьма внимательно. Его зацепило стихотворение, словно бы пробудив ото сна. И он теперь не сводил с меня глаза, почти полностью игнорируя все вокруг.
Меня это немало тревожило. Краем глаза ведь замечал. Но остановиться я уже не мог. Мы сцепились с Зинаидой в словесной дуэли, совершенно не желая ее прекращать. Даже более того, когда беседа, казалось, затихала или я, или она старались ее разжечь с новой силой. Без перехода на личности. Без оскорблений.
Это было странно…
Это влекло меня куда больше, чем я хотел бы себе позволить…
Утром я проснулся по своему обыкновению довольно рано. Приемы заканчивались крепко за полночь, но я все равно вставал ни свет ни заря, предпочитая добрать послеобеденным сном.
Было уже светло, но еще не жарко.