Наследник империи. Дилогия

Настоятель покивал и вышел со мной к экипажам. Где и забрал препарат вместе с моими воспоминаниями, оформленными в виде наблюдений.

Я постарался записать все, что вспомнил.

И про высокую скорость привыкания. И про опасность коротких курсов в отрыве от санаторной программы, ибо они могут породить устойчивую к лечению инфекцию. Или даже суперинфекцию. И про опасность лечения этим препаратом людей в активной заразной стадии. И так далее.

Я там налегал на две вещи.

Прежде всего профилактика. Например, годовой курс в малых дозировках, даваемый детям из туберкулезных семей или тем, кто с больными контактирует. Вкупе с хорошим питанием. Последнее я подчеркивал особенно, называя туберкулез «болезнью бедных и излишне постящихся».

Ну и лечение начальных стадий, но комбинаторно. Санаторный режим с усиленным питанием и лекарства. Причем не изолированно гидразид изоникотиновой кислоты, а в сочетании с чем-то. Пусть даже с креозотом и мышьяком, которые в те годы применяли. Просто из-за того, что они обладают определенным антибактериальным действием, что может снизить эффект привыкания.

В общем — стращал как мог. Но даже так — это лекарство получалось лучом света в темном царстве безнадежности…

Да-с.

Дмитрий Петрович Коновалов получил гидразид изоникотиновой кислоты уже через пару дней после моего визита. Дело оказалось очень нехитрым при наличии реагентов. А дальше он пару недель играл с повышением чистоты лекарства. Что опять же вышло достаточно легко и просто сделать из-за специфики его растворимости.

Впрочем, это был лишь первый шаг.

И теперь его рабочая группа занималась другим интересным направлением: пыталась выделить антибиотик из продуктов разложения хитина. Слышал краем уха о том, что стрептомицин получали какое-то время в реакторах, где вываренные и стерилизованные раковые панцири… в общем — мороки было много. Очень много. И Коновалов потихоньку разворачивал лабораторию и оснащал ее потребным, выступая больше организатором и администратором. А профессор Манассеин на мои деньги сформировал вторую группу, которая работала с плесенью. Он и до того ее изучал, а тут подошел серьезно и начал пытаться нащупать подходящий вариант антибиотического действия.

Причем, что примечательно, за все это время я не потратил на всю эту возню с фармакологией антибиотической и пяти тысяч рублей. Даже несмотря на то, что покупал все, что требовалось. И несмотря на это, уже получил спорный, но интересный препарат от чахотки. Пусть и пока кустарно. А в перспективе трех-пяти лет мог получить и пенициллин со стрептомицином.

Ну хорошо, может быть, потребуется больший срок. Но я надеялся на достаточно быстрый успех. В конце концов, я знал где и что нужно искать. Применил к этому людей, которые в целом умели это делать. И не одиночек, а настоящие творческие коллективы — мини-компании. Ну и финансировал их из своего кармана без оглядки на всякие правила и бюрократические нормы — сколько надо, столько и давал.

Да, мне могло не повезти.

Но, как известно, удача ничто перед упорством и методичностью…

Простившись с настоятелем, я сел в экипаж, и мы поехали во дворец. Ко мне во дворец. Где я битые пять часов мылся.

И казаков отправил в баню.

Очень уж та лечебница психологически давила. Даже уксусом обтерся.

Поужинал.

С трудом.

И отправился к Владимиру Александровичу. У него снова был прием, он в очередной раз прислал мне с нарочным записку с приглашением. А отказывать ему было достаточно легкомысленно в таких делах. Точнее, записка была от Марии Павловны, супруги его, что ситуацию только усугубляло.

Эта прекрасная дама задалась своей целью свести меня с какой-нибудь юной прелестницей из числа актрис или танцовщиц. Чтобы я был «как все», то есть, погружался в культуру не только духовно, но и генитально. Так-то я не против. Почему, собственно, нет? Человек-то я холостой. Однако все эти особы, которых мне предъявляли, казалось, были на одно лицо.

В широком смысле слова.

Мода конца XIX века воспевала дам не толстых и не худых, но крепких. И даже балерины этих лет не отличались той характерной утонченностью, которую я наблюдал в конце XX и начале XXI века. Большинство из них имело невысокое тело с крепкими ногами, да и не только ногами. Я же любил, как любил сам пошутить, «суповые наборы», то есть, дам стройных.

Откуда я про балерин-то знал?

Моя супруга ей была. Там. В прошлом. Первая и единственная. И ее подруги порой тоже захаживали.

Но это — полбеды.

Здесь, в эти годы, еще и к лицам интересный подход был. Актрис да танцовщиц со строгими, тонкими чертами почти не найти. Отчего мне эти дамы не были симпатичны от слова никак.

Мария Павловна же этого явно не понимала, поэтому каждый прием подсовывала новых особ, которых словно клонировали. И я, признаться, нередко даже в именах путался, так как мне казалось, будто это та дама, которую я видел в прошлый раз или позапрошлый.

Я не удивлялся.

А что такого?

В XXI веке тоже все постоянно бегали с модными тенденциями. Из-за чего порой на волну выносили слишком уж одинаковые типажи в избыточном количестве. А «утиные губы»? Ведь в какой-то момент они почти что эпидемией стали. Поэтому относился к потугам жены дяди спокойно, в чем-то даже по-философски.

Сегодня же, зайдя в особняк и начав бродить по нему со своей неизменной чашечкой кофе, я удивился.

Фауна отличалась.

Сильно.

— Вы смущены, мой мальчик? — спросила Мария Павловна.

— Это так заметно?

— Да. И мне очень приятно. Обычно вы такой ровный, почти кислый, а тут такая обескураженность.

— Сегодня прием чему-то конкретному посвящен?

— Разумеется. Литературе. Вы разве не слышали? В последнем литературном приложении к газете «Новое время» вышел удивительно едкий фельетон. И мы не смогли проигнорировать это событие, поэтому и пригласили литераторов.

— А о чем он?

— Автор назвал всю нашу литературу душевными испражнениями, — произнес незнакомый женский голос, откуда-то сбоку, вклиниваясь в мою беседу с тетушкой.

Я повернулся.

Передо мной сидела довольно стройная женщина с умным взглядом и папиросой в мундштуке. Для этих лет — совершеннейший вызов общественному вкусу и приличиям. Протест. И, признаться, я даже не понимал, как Мария Павловна это позволила.

— Прямо так и написал? — переспросил я, не придавая внимая эпатажу.