Наследник империи. Дилогия

Часть 2 Глава 8

28 августа 1892 года. Санкт-Петербург

Я стоял на пороге приюта для неизлечимо больных. И мне было страшно. Жутко просто.

Здесь, за дверью находились те, кто умирал от чахотки.

И что-то иррациональное буквально сковывало меня, не давая войти. До смешного. Казалось — шагни за порог, и я вновь окажусь смертельно болен без всякой надежды. А то чудесное исцеление, которое со мной случилось, станет лишь наваждением, лишь сном… как и вообще все, что со мной происходит.

Так-то я умер.

Уже.

Там — в прошлой жизни. Вполне это осознавал и смерти не боялся. Воспринимая это все действо как переход. Меня пугала не смерть, а эта необходимость умирать медленно и мучительно, вся эта обстановка отчаяния и обреченности.

Фу.

Мерзость.

А так… мне, конечно, сильно рефлексировать не удавалось на эту тему, но время от времени я все же возвращался к философскому вопросу: «Зачем я здесь?»

С научной точки зрения к вопросу я и вообще подступиться не мог. Поэтому решился окунуться в дебри богословия.

Одни религии говорили о том, что после смерти человек оказывается в лучшем мире. Но это все вокруг едва ли можно было назвать раем. Да чего и говорить — там, в прошлой жизни, мой уровень комфорта и возможностей был не в пример выше, чем тут. Даже несмотря на статус великого князя.

Адом, впрочем, это тоже едва ли можно назвать.

Тогда что?

Перерождение? Обычно его подают как рождение заново без памяти о прошлой жизни. Здесь тоже не бился дебет с кредитом.

Тупик.

Однако я где-то читал, что человеку невыносимо жить, если он для себя не может сформулировать целостность и связность собственного прошлого. И это прям очень ощущалось. Давило. Угнетало даже. Поэтому я решил слепить себе кадавра для самоуспокоения — приняв эту новую жизнь как своеобразное чистилище из анекдотов.

Зачем?

Чтобы окончательно определиться с исходом. На чем и успокоился. Однако приближаться к таким вот местам, вроде этого приюта неизлечимо больных почему-то боялся.

Прямо до трясучки.

И ничего с этим поделать не мог. Хотя вроде бы и самоконтроль, и воля мои были на уровне…

— Я могу вам чем-то помочь, — произнес усталый мужской голос откуда-то из-за спины.

Я обернулся и увидел человека в церковных одеждах. Приют-то был при Андреевском соборе, что на Васильевском острове.

— Это ведь приют для чахоточных?

— Все верно. Он самый.

— Я хочу поговорить с кем-то, кто заведует этим всем?

— Прошу за мной.

Мы прошли по территории.

Наш проводник, я и Никита, лицо которого, к слову, было еще более пасмурно, нежели мое. Очень уж давило это место.

Вошли в небольшую постройку. Минули прихожую, короткий коридор и предстали перед настоятелем собора.

— Вот, отче, хотят с тобой поговорить, — произнес он.

— Хорошо, ступай, — отпустил его усталый человек в годах. — Что вам угодно?

Я едва заметно улыбнулся. Меня снова не узнали. Мундир флотского лейтенанта без всяких наград выглядел совершенно нейтрально в Санкт-Петербурге. Да и форма нижнего чина Терских казаков, в которой щеголял Никита, тоже не сильно цепляла глаз. Казаки в столице порой мелькали. Начиная с императорского конвоя и заканчивая разными командировочными и прочими.

— У меня есть лекарство от чахотки, и я хотел бы провести полноценный его испытания.

— Потравить болезных хотите? — скривился настоятель.

— Никак нет. Действенность уже доказана в лаборатории. Нужно проверить дозировку и продолжительность курса, а также выявить возможные побочные эффекты.

С этими словами я достал из-за пазухи бумагу и протянул ее настоятелю.

— Что это?

— Заключение профессора медицины Вячеслава Авксентьевича Манассеина. Он провел по моему запросу опыты с мокротой, которую полностью нейтрализовало лекарство. И опыты с хомячками, здоровыми и зараженными, которых лекарство не отравило. Но запускать в массовое производство это лекарство никак нельзя до проведения испытания на добровольцах и понятия того, как оно действует.

Настоятель начал читать бумаги.

Внимательно.

В какой-то момент слегка удивившись и остров взглянув на меня. Хмыкнул. И продолжил.

Наконец, отложил их и спросил:

— Ваше императорское высочество, что же вы не представились?

— Мое происхождение имеет какое-то отношение к делу?

— И немалое. Одно дело ко мне приходит случайный человек и предлагает что-то странное и мутное. Что-то из-за чего я могу подвергнуть дополнительным мучениям моих подопечных. И совсем другое — вы, сын его императорского величества.

— Вы так не доверяете людям? — улыбнулся я.

— Вы бы знали, Георгий Александрович, сколько сейчас в столицы всяких прожектеров и проходимцев, — покачал головой настоятель. — От великих магов до не менее великих ученых, можно сказать, непонятый и непризнанных гениев.

— И что — все сплошь проходимцы?

— Может и не все, но пойди их пойми? Проще иголку в стоге сена искать.

— Мне кажется, что это как раз очень просто.

— Серьезно? — удивился настоятель.

— Достаточно дорогого гостя отправить спать в этот стог сена. По закону подлости иголка обязательно воткнется ему в зад.

— Шутите? — устало улыбнулся настоятель.

— Шучу. Но найти ее действительно несложно. Она же железная, то есть, липнет к магниту. Много мороки, правда. Но вопрос решаем.

— Жаль, что с людьми так не получается.

— Вы правы, — покивал я. — Была бы моя воля — всех бы мистиков, магов и прочих экстрасенсов на тысячу верст к столице не подпускал.

— Что верно, то верно, — охотно согласился настоятель, посветлев лицом. — Но, впрочем, не будем о грустном. Так вы говорите лекарство?

— Именно так.

— От чахотки?

— От нее родимой.

— Родимой? — переспросил визави, скривившись, словно от зубной боли.

— Я болел ей. Оттого и юродствую немного.

— Глаза бы ее мои не видели, эту «родимую».

— Вы поможете мне? Найдете добровольцев?

— Сколько угодно. Считайте, весь приют будет участвовать. Да и с города набегут. Мы же всех принять не сможем. Все скорее упирается в лекарство. Сколько его?

— Как это ни странно, но оно может быть очень дешевым и простым в производстве. Я с собой привез его пару фунтов. Но если надо — за месяц и пуд сделаем. Профессор химии, который синтезировал это лекарство, уже работает над промышленной установкой.