Наследник империи. Дилогия

Часть 1 Глава 5

23 января 1892 года, Аббас-Туман

Я сидел на крыльце и игрался с кинжалом.

С камой.

Мне сделали простенькую оснастку, и я экспериментировал — затачивал лезвия, выдерживая разные углы. И проверял рез и рубку.

Рядом сидели Ермолай и Никита и обихаживали свои шашки обычным образом. Александр Яковлевич после того разговора старался меня избегать. Даже на формальных осмотрах почти что постоянно молчал, потупившись или отведя взор.

Это мне ужасно не нравилось.

Выглядело так, словно он задумал что-то удивительно мерзкое.

Или сломался.

Или нет.

Неясно.

— Михаил Гаврилович, — тихонько позвал я Айканова, когда он вышел на крыльцо.

— Я вас слушаю, ваше императорское высочество, — чинно доложился он подходя.

— Неужто наш лейб-медик захворал?

— Душевная хворь у него, Георгий Александрович, — максимально серьезно ответил Айканов.

— Пьет?

— Пьет-с. Не горько, но каждый день и изрядно. Говорит, что перед сном только, ибо бессонница мучает. Но… — развел он руками.

— Но пахнет от него уже с утра?

— Именно так. Видимо, он очень тяжело и близко к сердцу воспринял ваш разговор о судьбе Родины.

— Ну что у нас за либералы такие? Ни шкуры, ни клыков, ни когтей. Вон — английские либералы и на тигров в Индии охотятся, и на слонов в Африке. Воюют. Грабят. Насилуют. Разоряют. А наши… а… — махнул я рукой.

— Зря вы так, — серьезно произнес Михаил Гаврилович. — У наших высокие идеалы.

— Не соглашусь, — покачал я головой, — они просто бесхребетные сопли. К идеалам нужно стремиться, преодолевая трудности. А они даже своей позиции не имеют, довольствуясь чужой.

— Как же? Как же не имеют? — ахнул Айканов.

— В рот нашим «западным партнерам» заглядывают и просто повторяют за ними, лишь бы те их признали приличными людьми. Хотя это не так работает. И их всегда на западе будут считать вторым сортом или даже третьим.

— Но почему?

— Потому что либерализм на западе — это декорация! — буквально по словам произнес я. — За которой прячутся опасные хищники. А у нас этот весь театр принимают за чистую монету. Откуда и противоречия.

— А не слишком ли смелое это утверждение?

— Подходящее. — произнес я спокойно, но твердо. — Весь наш либерализм выглядит словно какая-то салонная игра, которая зашла слишком далеко. Впрочем… ладно, хватит об этом. Мы можем как-то помочь Александру Яковлевичу?

— Едва ли. У него мир сломался. И теперь ему требуется время, чтобы все осмыслить.

— Он в шахматы играет?

— Насколько мне известно — нет.

— А во что из настольных игр он играет?

— Признаться… мы никогда ни во что и не играли и в разговорах не касались этой темы.

— Боже! Как же вы тут жили⁈ Скучно же! — воскликнул я.

— Читали книги и газеты, изредка журналы.

— Какие же? Что предпочитает Александр Яковлевич?

— Газеты любые, а из книг выше всего предпочитает Тургенева, Флобера, Мопассана, в меньшей степени Элиота и Золя.

— Хм… интересно, прям «фулл хаус», — усмехнулся я. — А вы что предпочитаете?

— Так, баловство, низкое чтиво. — отмахнулся он.

— Ну же, не стесняйтесь. Мне любопытно.

— Георгий Александрович, это не важно, — махнулся Айканов. — Пустое.

— И все же. Прошу.

— Стивенсона, Хаггарда и Верна, ну и Дюма, — тихо произнес Михаил Гаврилович, почти что шепотом, — как в юности пристрастился, так и читаю. — а потом поспешно повторил. — Но это пустое. Низкий жанр.

— Вы стесняетесь этих книг? — удивился я.

— Признаться, да. И своего интереса к ним.

— А вот это не нужно. В основном, как я понимаю, там фантастика. А это хорошо. Очень хорошо. Ибо фантастика — царица литературы. Хотя снобы и надутые индюки могут считать совсем иначе.

— Что⁈ — ошалел Айканов.

— Фантастика приучает человека мечтать. Но не просто витать в облаках, а выстраивать модели, стратегии, тактики, сюжеты. Большая часть, так сказать, высокой литературы выезжает на остросоциальной рефлексии, на соучастии в грехопадении, на со-эмоции. Фантастика же несет созидательный и позитивный порыв, адаптируя сознание к решению сложных, необычных и непривычных задач. И совершенно неважно, какая она. Про волшебных существ, живущих в лесу, или космические корабли, что бороздят просторы большого и малого театров. — улыбнулся я. — Все это — мечта, но мечта упорядоченная. А без мечты, Михаил Гаврилович, ничего не сделать. Ведь даже строя дом, тебе нужно вообразить себе его, чтобы начертить и прикинуть. А это мечта. Чтобы построить корабль тоже нужно о нем мечтать. Ну и так далее. Высокая литература же… это упадничество, обычное упадничество — не более. В ней нет будущего, только боль, грязь и душевные испражнения.

Айканов глядел на меня с каким-то непередаваемым выражением лица. Этакий микс восторга и ужаса, принятия и отвращения, радости и злости.

А я… я внезапно понял, что сломал мир еще одному аборигену. По неосторожности. Печально. И я уже хотел было добавить что-то еще, смягчая реплику, но тут Ермолай заметил экипаж. Крытый по случаю зимы и в целом скрытой погоды, оттого совсем неясно кто внутри.

— Знакомый «тарантас»? — шутливо поинтересовался я.

— Нет. Первый раз вижу. Но непростой. И вон — несколько всадников. — произнес он.

— Пятеро, — заметил Никита. — С винтовками.

— Зарядите на всякий случай оружие и будьте готовы. А то мало ли кто решил умирающему помощь умереть?

Ермолай хмыкнул и протерев клинок тряпицей, загнал шашку в ножны. После чего взялся за револьвер — проверяя заряжен ли и в каком состоянии. Потом подсумок особой работы с обоймами револьверными. Никита последовал его примеру, а Айканов просто удалился с глаз долой. Быстро-быстро. Он отлично все понял и не собирался рисковать попусту.

— Возьми винтовку и иди вон в тот сарай, — скомандовал я Никите. — Если начнется, поставим их в два огня. Только не на виду, не на виду. Войди в дом. Выйди через задний ход и кустами пройди к сараю. Чтобы те не приметили.

— Понял. — кивнул казак и шустро бросился выполнять.