Страница 15 из 207
— И ладно бы, если воровали на важное дело. Например, на лечение близкого родственника или спасение голодающих. Нет. Что вы? Зачем? Им просто не хватает на красивую жизнь в Париже или Лондоне.
— Вы говорите словно народоволец. — тихо, почти шепотом произнес Левицкий с каким-то странным выражением лица, глядя на меня.
— Это смешно, — хохотнул я. — Ну какой народоволец? Я на Петра свет Алексеевича ориентируюсь. Петра Великого. Он для меня та звезда, на которую ровняюсь. Ибо смог, словно барон Мюнхгаузен, вытащить за волосы из болота и себя, и страну, что прилипла к его ногам. Нету тут никакого народовольчества. Только державный рационализм и прагматизм…
Дальше разговор уже не клеился.
Александр Яковлевич сослался на разболевшуюся голову, и удалился к себе из общего зала. Казаки ничего комментировать не стали. А Михаил Гаврилович Айканов, местный врач, который помогал и ассистировал лейб-медику, осторожно спросил:
— Георгий Александрович, это очень опасные разговоры. Вы не боитесь, что их доведут до сведения вашего родителя или того хуже — придворных кругов?
— Это будет даже интересно, — улыбнулся я.
— Интересно? Чем же?
— Я сообщу маме о том, что доносящий просто хотел получать повышенное содержание на время моего лечения и искал способы запустить руку в казну. Разочаровавшись же и не преуспев в этом, начал распускать порочащие меня слухи. И все. — соврал я импровизируя. На самом деле я понятия не имел, как отреагирует моя дражайшая мама. Но давать же слабину из-за этого?
Айканов промолчал, но явственно побледнел.
— А моя мама, — продолжил я, — это не тот человек, с которым в России хоть кто-то разумный хотел бы ссориться. Уж поверьте. Петру Алексеевичу она, конечно, уступит в… хм… «человеколюбии», но не сильно. И отец ее полностью поддержит, даже несмотря на свой куда более миролюбивый нрав.
— Понимаю, — тихо ответил Михаил Гаврилович, все еще будучи бледным.
— И сыну она поверит куда охотнее, чем любым диагнозам, — подмигнул я.
Так-то мне, конечно, было ничего не известно, но судя по тому, какое выражение лица стало у бедного Айканова, я понял — попал в цель. Эта парочка явно собиралась морочить голову дурацкими диагнозами и тянуть время. Ну или что-то в этом духе…
На этом моменте уже я попрощался и отправился к себе. Спать. Благо, что подходящее время было.
И так увлекся в болтовне.
И если здесь, в глуши, это еще терпимо, то, когда окажусь в столице, едва ли мне подобную выходку простят. Особенно про палку. Это же вызов всему Свету по своей сути. «Оплеуха общественному мироустройству», если так можно выразиться.
Михаил Гаврилович удалился следом — направившись к Левицкому, оставив в зале казаков наедине друг с другом.
— Каков, — хмыкнув произнес Никита.
— Да… от него прямо кровью пахнет, — покивал Ермолай.
— И стрелять выучился диво как хорошо. Явно неспроста.
— А то, — криво и весьма кровожадно усмехнулся старшой. — От него ведь все отвернулись, когда тяжело заболел. Злобу он затаил. И на них. И на многих.
— Так переменился, — покачал головой Никита. — Помнишь, как нас сюда приставили? Неделя или две спустя после того, как его привезли. Вежливый был, мягкий, покладистый и потерянный. Сейчас же… огонь и злость в глазах мелькают постоянно. Но такие, лихие, что ли.
— Да. — согласился Ермолай.
— Мы еще, дурни, сокрушались, — усмехнулся Никита. — Дескать, в ссылку отправили, за умирающим говно возить. А оно вона как вышло…
— И как еще выйдет, ежели он голову свою буйную не сложит дурнем. Чую я там при дворе волки те еще. И все сплошь улыбаются.
— Думаешь, уходить надобно? — выгнул удивленно бровь Никита.
— Я тебе уйду! — почти зарычал Ермолай и погрозил кулаком, чем вызвал неподдельно веселый смех товарища.
[1] До 1885 года в России существовал Корпус морской артиллерии, офицеры которого замещали офицерские должности на кораблях, но не происходил из морской среды и не носили морских званий (н. поручик по Корпусу морских артиллеристов). С 1885 началось замещение таких чинов на строевых морских офицеров, прошедших курсы подготовки, что смягчило обстановку, но не кардинально. Это было связано с доминантами отношений — любая техническая работа считалась вторичной, сервисной, обслуживающей с соответствующим отношением к личному составу. Плюс эстетика образования, когда техническое образование считалось неполноценным по сравнение с гуманитарным. До 1885 года и механики, и артиллеристы на флоте были строго офицерами «второго сорта» или того хуже. С 1885 года ситуация у артиллеристов стала улучшаться, и к Первой мировой войне они воспринимались строевым составом со снисхождением, в то время как механиков продолжали воспринимать с пренебрежением.