Страница 107 из 132
Родившийся в мае 1882 года будущий архимандрит Клавдий (в миру — Константин Сафонович Савинский-Моргун) с августа 1904 года находился на послушании в Киево-Печерской лавре, в апреле 1920 года рукоположен в монахи, с декабря 1923 года — иеромонах. С 1925 года отец Клавдий — игумен церкви подворья Киево-Печерской Лавры в Ленинграде, в 1928 году перешёл в оппозицию к митрополиту Сергию. В 1929 году рукоположён в архимандриты, некоторое время служил в соборе Воскресения Христова (знаменитый Спас-на-Крови на канале Грибоедова). По некоторым, неподтверждённым пока данным, в 1930 году отец Клавдий был хиротонисан в епископы. 12 декабря 1930 года арестован по так называемому делу «Ленинградского филиала Истинно Православной Церкви», осуждён на пять лет лагерей, срок отбывал в Мариинском лагпункте Сиблага. После освобождения вернулся в Новгород, до сентября 1938 года проживал там «лишенцем» (то есть поражённым в гражданских правах), но, почувствовав скорую расправу во время «Большого террора», перешёл на нелегальное положение. С того времени жил в Ленинграде, скрываясь на квартирах прихожан, не задерживаясь на одном месте более чем на трое-четверо суток.
Архимандрит выработал довольно искусную систему конспирации. В тёплое время года частенько выезжал за пределы городской черты и ночевал на природе, в холода отсыпался в трамваях или пригородных поездах (электричек тогда не существовало, а между Ленинградом и областью курсировали так называемые «рабочие» поезда). Очень выручала монашеская привычка мало спать, есть и вообще обходиться немногим. Архимандрит старался перемещаться по городу без видимой системы, хаотично, о приездах заранее не сообщал, о планах никому не говорил. Группы прихожан, незнакомых друг с другом, никогда не объединял и не рассказывал одним про других. Может показаться удивительным, но отец Клавдий почти четыре года уходил от мастеров советского политического сыска, всё время оставаясь фактически под носом ленинградских чекистов.
Разумеется, в этом ему очень помогала преданность прихожан. «Катакомбники» скрывали от окружающих свои религиозные взгляды, оборудовали тайные церкви, которые посещали с соблюдением максимально возможной конспирации. Поскольку сотрудники НКВД крайне подозрительно относились к любым групповым встречам, если только они не были организованы коммунистическими или комсомольскими структурами, прихожане «катакомбной» церкви стали практиковать «заочные посещения» служб, при которых исповеди, литургии и требы осуществлялись по запискам отсутствующих верующих.
Как именно ленинградские контрразведчики летом 1942 года вышли на след архимандрита отца Клавдия, неизвестно. Явно имело место агентурное осведомление, но фамилии такого рода информаторов если и становятся известны, то, скорее, в порядке исключения, нежели правила. Новосибирский историк Алексей Георгиевич Тепляков в своих работах сумел привести примеры некоторых осведомителей спецслужб того времени в среде верующих: например, Сырнев Н. В., оперативный псевдоним «Демосфен», сотрудничавший с ОГПУ-НКВД-МГБ в период 1929—1952 годов, или Костромин М. Ф. («Калиновский») — активный агент с 1923 года по 1946 год, державший конспиративную квартиру. Вообще, книги А. Г. Теплякова — это то, что должен прочесть любой желающий составить представление о реальной истории Советской России.
Арестованному 17 июня 1942 года архимандриту достался столь тяжкий и жуткий крест, что устрашить он мог любого. Застенки НКВД — это такое чистилище, очутиться в котором не пожелаешь никому. Сам генерал Абакумов, главный контрразведчик страны, арестованный в 1951 году, был шокирован тем, какими способами добывают признания арестантов его бывшие подчинённые. В случае архимандрита Клавдия чекисты имели твёрдое намерение выбить из священника поимённый состав всего прихода, окормляемого пастырем. Владелец дома Анатолий Чистяков утверждал, что не знал членов общины по именам, то же самое твердила на допросах и арестованная монахиня Евдокия. Но понятно, что архимандрит не мог не знать, кто именно приходит к нему на службы и от чьего имени передаются записки. Понимая, какая расправа грозит верующим, арестант молчал.
Так продолжалось первые 12 суток после ареста. Не подлежит сомнению, что всё это время с 60-летним монахом чекисты вели интенсивную «подготовительную» работу. Приёмов для развязывания языков в их арсенале имелось множество, и это не обязательно были побои. Запрет сна или многодневное стояние в позе «ноги циркулем» способны заставить страдать не хуже самых изощрённых избиений. Архимандрит к концу июня вроде бы сдался давлению палачей и стал называть имена прихожан, но… чекисты очень скоро поняли, что арестант водит их за нос. Все поименованные им лица оказались либо мертвы, либо в эвакуации, либо их местонахождение не удавалось установить — в общем, все они оказывались вне досягаемости следствия. По-видимому, священник помнил имена всех, по ком служил заупокойную службу, и теперь стал их называть. Эта игра в «сознанку» -«несознанку» длилась четыре недели, за это время отец Клавдий назвал своим мучителям 17 человек. Сотрудники НКВД смогли арестовать только одного из них, точнее, одну — 57-летнюю Анну Абрамову. Много позже стало ясно, что в этой невидимой битве архимандрит вышел победителем и твёрдостью своего духа спас от немилосердной чекистской расправы множество ни в чём не повинных людей.
Например, отец Клавдий был осведомлён о существовании «катакомбной» общины, собиравшейся доме на улице Розенштейна в районе Балтийского вокзала. Никакой информации о ней он чекистам не сообщил. Также арестованный хорошо знал настоятеля этой общины — отца Михаила Рождественского — был осведомлён о возможности связаться с ним, но и об этом чекистам ничего не сказал, чем спас священнику жизнь (тот прожил ещё почти полвека и умер уже в 1988 году).
В конце концов подчинённым прославленного генерала Кубаткина эта возня надоела.
3 августа 1942 года Военный трибунал войск НКВД Ленинградского округа и войск охраны тыла Ленинградского фронта в закрытом судебном заседании рассмотрел дело «антисоветской иосифлянской организации» и приговорил архимандрита Клавдия, Анатолия Чистякова, монахиню Евдокию (Дешкину) к расстрелу, а Анну Абрамову — к 10 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ) с конфискацией имущества. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал.