Грецкий орешек

Но когда моей обожженной кожи касается холодная пенка пантенола, издаю стон облегчения: прохлада успокаивает, и я почти расслабляюсь.

Такое ощущение, что Горин вообще не дышит. Даже хочу спросить у него, не собирается ли он у меня в квартире откинуться от нехватки кислорода, но он опережает меня другими словами:

— Птичка, можешь так не стонать?! Я не железный.

Краснею так, что приходится уткнуться носом в одеяло, а в животе закручивается узел.

Надо отдать Миру должное: процесс он не затягивает и справляется довольно быстро, потом уходит на кухню, разбирает пакеты. Чуть позже возвращается и убирает излишки пенки с моей кожи. С животом и плечами я справляюсь уже сама в ванной.

Ну, всё же получилось достаточно цивильно, правда?

Минут через десять мы с ним уже сидим на кухне. Едим бургеры в прикуску с картошкой, запиваем всё это многообразие холодной колой и просто болтаем. Горин рассказывает, как ездил в Екат и Москву, как они провели время в Питере с Ильей и его друзьями. Я же вещаю о нашем времяпрепровождении на даче с девочками. Всё мирно и чинно. Никаких щекотливых тем, перегибов или шуток про мою недавнюю полуобнажёнку.

— Я скучал, — вдруг припечатывает Мирослав, сверля меня тёмным взглядом.

Прячу глаза, делая большой глоток колы из трубочки. Ничего на это не отвечаю.

— И за прошлую неделю соскучился, и за все эти годы, — он подаётся чуть ближе и осторожно накрывает мою руку своей. — Знаешь, Иволгина, нихрена ничего не изменилось. Я по-прежнему в тебя по уши.

— Мир...

Тут его телефон издаёт пикающий знакомый звук, парень смотрит на него и чертыхается.

— Разрядился полностью. Наташ, у тебя ж такой же айфон, поделись зарядкой, а?

— Возьми в ящике в тумбочке у кровати, там ближе к окну.

Мирослав кивает и уходит в комнату. Откидываюсь на спинку стула, ойкаю от боли, а потом мне требуется секунд пять, чтобы понять,что конкретно я сейчас наделала и рвануть за ним в спальню.

Поздно.

Мир мониторит содержимое тумбочки взглядом, слава богу, ничего не доставая и не трогая. В ящике, помимо зарядки и всякой ерунды, расположились мои, кхм... друзья-помощники в очень пикантном вопросе. И они не для чужих глаз. Тем более горинских.

— Господи, да хватит на это пялиться! — не выдерживаю я.

— Ты сказала, что не возбуждаешься, — чуть глухо говорит Мир, не отрывая глаза от содержимого ящика.

Молчу.

— Ты сказала, что секс тебе не нравится. Что в этом вся проблема и сложность. Что мы друг другу не подходим.

— Это другое, — я подхожу ближе, резко закрываю ящик. Хотелось бы с хлопком, но на ящике стоят доводчики, поэтому м-м-м... игрушки пропадают из общего вида медленно и плавно.

Мир поднимает руки, чтобы взять меня за плечи, но быстро осекается, понимая, что этим причинит мне боль. Кожа слишком воспалена.

— Нет, это не другое, — упрямо мотает головой Мирослав. — Ты мне чуть ли не с пеной у рта доказывала, что... фригидная, — выплёвывает он последнее слово. — Только так не бывает, Наташ. Ты явно путаешь значения слов.

— Какая разница, если я не хочу секса! — почти кричу я.

— Ты его хочешь. Просто только с собой. Пока что.

— Да боже! — я всплескиваю руками, и пелена раздражения застилает мои глаза. — До чего ты самоуверен и повёрнут на том, что ты пуп земли, Горин! Думаешь, с тобой захочет даже та, кто считает себя асексуальной?!

— Нахрена ты это приплетаешь? Ты не асексуальная и не фригидная...

— Считаешь, что я всё это выдумала? — перебиваю я, вся пылая уже не только снаружи, но и изнутри — от злости.

— Нет, не считаю! Я хочу быть с тобой, и дело не в сексе, блять! Как ты этого не понимаешь?!

— Но это ты поднимаешь эту тему!

— Потому что для тебя это камень преткновения! — повышает голос Мирослав. — Потому что ты сказала, что в этом проблема и ты типа не сможешь дать, что я хочу... Но прикинь, Наташ, меня всегда в плане тебя интересовалаты, а не исключительно секс!

Мы оба тяжело дышим. Оба на пределе. Я не понимаю его, а он меня. Разве уж этого не достаточно, чтобы принять тот факт, что нам ничего не светит?!