Страница 9 из 71
Кира поставила покупки на кухне и вернулась к дивану. Она достала кардиган, узнала его, посмотрела на мать, но вместо расспросов начала освобождать пакет дальше. Людмила присела рядом, подавая ей вешалки, и некоторое время они молча раскладывали одежду. Дочь приехала прямо после работы, на блузке возле воротника осталась складка от ремня сумки, волосы были небрежно собраны на затылке. От этой обычной усталости Людмиле стало особенно трудно начинать разговор: ей хотелось накормить Киру, спросить о её дне и хотя бы на вечер оставить всё остальное за дверью.
— Мам, что случилось на рынке? — спросила Кира, повесив очередную блузку. Она села на край дивана и посмотрела на мать уже внимательнее. — Ты вчера ответила так, будто очень не хотела говорить. А сегодня я спрашиваю про вещи, и ты опять сразу начинаешь что-нибудь убирать.
Людмила рассказала сначала про Зоину квитанцию, потом про остальных торговцев и про то, что Геннадий сказал у кабинета. Дочь несколько раз переспросила о сроках, взяла лежавшую на столе копию и долго смотрела на сумму. Людмила заметила, как Кира перестала поправлять съехавший рукав и замерла в неудобной позе, словно движение могло помешать понять услышанное. Когда пришлось повторить слова о базарной бабе, Людмила отвела глаза и начала расправлять пустой пакет. Кира забрала его из её рук, сложила и положила на пол, чтобы мать наконец перестала занимать пальцы.
— Он при Зое так сказал? — спросила дочь. Голос у неё стал низким и напряжённым, совсем не похожим на тот, которым она только что здоровалась в прихожей. — И при других людях? А Зоя что?
— Зоя думает, что я деньги получила, — ответила Людмила. Она смотрела на край дивана, где светлая нитка выбилась из шва, и не сразу смогла продолжить. — Она у сестры заняла на эту оплату. Вчера прислала расписку, написала, что за меня поручилась. А я даже не знала, что он им год вперёд предложил.
Кира поднялась, сходила на кухню за водой и поставила стакан возле матери. Людмила поблагодарила, но пить не стала; ей было стыдно, что дочь уже смотрит на неё с тревогой и, наверное, пытается понять, как можно было не заметить такого. Она сама весь день задавала себе этот вопрос. В январе проверила то, что ей показали, поговорила с Галиной о пустующих местах, а в феврале слишком охотно согласилась, что на рынок пока ездить не надо. Ей хотелось закончить раздел без новых унижений, и теперь об этом предстояло сказать вслух.
— Я последние недели не проверила, — призналась Людмила. Она взяла стакан обеими руками и почувствовала, что вода холоднее, чем ожидала. — Поверила, что ничего не изменилось. Он всё время торопил с вещами, с передачей дел, говорил, что опять я за старое хватаюсь. Мне уже хотелось просто уйти и перестать каждый день выяснять, что со мной не так.
Дочь села ближе, осторожно положив ладонь ей на предплечье. Людмила не сразу посмотрела на неё, потому что боялась услышать утешение, после которого станет ещё стыднее. Но Кира не сказала, что мать всё сделала правильно, и не принялась объяснять, как давно сама не доверяет отцу. Она спросила, какие сведения есть сейчас, и Людмила показала январскую папку, новые копии и записи Галины. Пока они раскладывали листы, рассказывать стало легче: у каждого неприятного вывода появлялся свой день и свой конкретный разговор, вместо одного мучительного ощущения, что её удалось обмануть во всём сразу.
— Ты сегодня у него спросила? — тихо уточнила Кира, вернув квитанцию на стол. Людмила кивнула и коротко пересказала разговор на кухне, уже без попытки смягчить сказанное. Дочь прижала губы и некоторое время молчала, потом провела ладонью по раскрытой папке, выравнивая листы. — Я не понимаю, как он может говорить, что ты должна его благодарить. Он же знает, что ты этих денег не видела.
— Знает, — ответила Людмила. Впервые за день она произнесла это без объяснений, и оттого стало особенно больно. — Он там сидел напротив меня, на нашей кухне. Даже не пытался разобраться, что я спрашиваю. Как будто главное, чтобы я наконец замолчала.
Кира обняла её неловко, сбоку, потому что между ними ещё лежала папка. Людмила прижалась щекой к дочериному виску и почувствовала знакомый запах шампуня, тёплые волосы, край воротника под ладонью. Слёзы пошли внезапно, без того напряжения, которым она удерживала их у Геннадия, и несколько минут Людмила не могла ничего сказать. Кира не торопила её, только подвинула папку, чтобы та не упала, и сидела рядом. Когда мать наконец выпрямилась, дочь протянула ей салфетку и спросила, где можно разогреть принесённую еду.
За ужином они говорили уже не только о рынке. Кира рассказала о затянувшемся рабочем дне, о человеке, который трижды менял своё решение и каждый раз делал вид, будто остальные сами всё неправильно поняли. Людмила слушала, задавала вопросы и постепенно начинала различать вкус еды, хотя сначала ела почти машинально. Ей было важно, что дочь не превратила весь вечер в наблюдение за её состоянием. Она могла быть расстроенной и всё равно оставаться матерью, которой рассказывают обычные неприятности, а не только человеком, которого сегодня надо спасать.
После ужина Кира достала телефон и нашла контакт Натальи, юриста, которую ей посоветовала коллега. Людмила сразу спросила, не знакома ли та с Геннадием, и дочь покачала головой: рекомендация не имела отношения ни к рынку, ни к их прежнему кругу. Они отправили короткое сообщение с просьбой о консультации, и Наталья ответила, что может поговорить несколько минут сейчас, а документы посмотреть на встрече. Людмила сама набрала номер, отойдя к окну. Кира осталась у стола, складывая чашки, и не пыталась говорить вместо неё.
Наталья выслушала без поспешного обещания, что всё можно быстро вернуть. Спросила, кто управлял рынком, когда люди внесли оплату, какие сведения Людмила получила перед передачей и к чему имеет доступ теперь. Людмила отвечала, иногда сверяясь с папкой, и впервые разговаривала об этом с человеком, который не предлагал сначала понять Геннадия или оценить, сколько имущества он ей оставил. Наталья объяснила, какие бумаги нужно принести, сказала, что при подтверждении обстоятельств будет основание требовать возврата средств, и отдельно предупредила, что разобраться за один вечер не получится. Работа могла оплачиваться по этапам, поэтому Людмиле не требовалось немедленно отдавать большую сумму, которой у неё не было.