Страна экзотики

XXI

Погожев не сумел бы точно разобраться в том, когда окончилась песня и когда начался спуск в знакомую котловину, на чём окончились его скорбные думы и из чего вытекла тревога, охватившая его при виде знакомых строений хунхузского лагеря. Трудно человеческому мозгу уследить за той беспрерывной сменой угасаний и зарождений, которая именуется разумной жизнью. Даже невозможно уследить. Вас давит безысходное горе, вам кажется, что ему нет предела, а между тем какая-то затерявшаяся клеточка под вашим черепом уже зачала радость. Вы этого даже не подозреваете, но в мозговом вашем аппарате идёт борьба, радость растёт, ширится, побеждает и, вдруг, волной залив весь разум ваш, это ощущение радости начисто сметает тусклые мысли о горе. Вы хотели бы ещё погоревать, может быть, это даже обязательно по правилам общежития, но ликует тело, парит дух и всё рисуется розовым. Не угодно ли разобраться — откуда что началось.

Впрочем, эти рассуждения не волновали Андрея Яковлевича. Он смотрел в котловину, и какое-то предчувствие беды заставляло шпорить коня, даже пускать в ход стек.

Дорога на половине спуска делала крутой поворот, огибая скалу. Едва полусотня вышла за край поворота, как двое едущих впереди дозорных крикнули:

— Наши едут навстречу!

Погожев вихрем вынесся вперёд. В полуверсте он увидел лениво едущих пограничников во главе с Гладковым.

— Ну, что — проводили? Где барыня? — крикнул он издали.

Унтер-офицер достал из фуражки письмо и, подавая, доложил:

— Так точно, вашбродь. Проводили до самых ворот. Потом барыня сама вышла, подала это письмо, сказали, мол, командиру, и пожаловали на водку. Велели поделиться со всей сотней. Опосля мы поехали.

— Сколько дала? — любопытствовали пограничники, пока штабс-ротмистр возился с письмом.

— Здорово, брат! Пятьсот! Богатая!

— Марш — марш! — скомандовал вдруг Погожев и с места пустил карьером.

То, что написано было на небольшом клочке бумажки, наполнило душу Андрея Яковлевича ужасом, хотя и заключалось в нескольких словах.

«Милый Погожев, прощайте. В сердце пусто, я умираю, жалея лишь вас и, если буду думать о чем-нибудь в миг смерти, то о вас. Любите меня, милый Погожев. Право же, я больше заслуживаю этого, чем мне выпало в жизни. Любите меня. Клара».

Истомившиеся за ночь кони скакали тяжело. Но вот стены, вот знакомые ворота.

— Ждать! — коротко кинул солдатам Андрей Яковлевич и скрылся во дворе.

Покинутый городок имел хмурый вид. Гулко звучали шаги по плитам дворов, ещё резче — по деревянным полам. Кое-что из утвари было спрятано, убрано, сорвано. На всём лежала печать поспешного бегства.

Погожев пролетел сквозь несколько фанз, миновал несколько двориков и заблудился.

— Заху! — крикнул он наудачу.

Ответил гул в строениях — и только. Он вернулся, снова пошёл, припоминая мало знакомую дорогу. Все людские фанзы и все дворы походили друг на друга… Но вдруг штабс-ротмистр подметил что-то знакомое. Вгляделся — большая зала, в которой он случайно подслушал разговор Лин-Чи с дипломатическим чиновником. Эту же залу он проходил, когда впервые был у хунхуза. Значит, сюда. Вот, наконец, комнаты Лин-Чи. Кабинет, столовая, спальня. Но как найти помещение Клары? У неё крыша сдвижная… Как сыскать?..

Наугад Погожев идёт то в одном направлении, то в другом. Терпение истощается. Если бы помогло, он заплакал бы. От бесплодности поисков в этом лабиринте он то скрежещет зубами, то готов завыть злобно и дико, по-звериному.

— Заху! Заху!..

А время бежит. Боже, какое время! Как возвратить его!..

И неожиданно, когда ему казалось, что в эту дверь он входил уже не раз, открылись комнаты американки. Как безумный Андрей Яковлевич пробегает гостиную, что-то вроде восточной диванной, столовую, спальню. Постель не смята. Заглядывает в маленькую дверь — ванна. На широкой, обтянутой покойной скамье брошена чёрная амазонка — значит, здесь недавно была Клара. Но где же она, где? Он ещё и ещё бегает по всем комнатам и, наконец, вскрикивает:

— О, болван! А балкон! Балкон же! — и мчится наверх, спотыкаясь, падая.

Балкон открыт на запад. Погожев приостановился, затаил дыхание и на носках сапог подходит к качалке.

— Клара, — говорит он тихо. — Клара, что с тобой?

«Вы» не пошло бы с языка. В широкой свободной одежде, бледная и престранная, госпожа Тринклер не шевельнулась.

— Клара, скажи же мне — что с тобой?

Он опустился на колени и дотронулся сначала рукой, а затем губами до её пальцев. Они белы и холодны, но он чувствует, что это не холод смерти.

— Очнись, Клара! Это я, Клара!… Клара! — вскрикивает он громко.

И словно бы отвечая на призыв тоски и страха, она медленно открывает глаза. Губы её что-то шепчут, шевелятся.

— Клара, это я. Ведь мне можно прийти сюда? Клара, ты меня слышишь?

Опять что-то шепчут губы.

— Говори же, Клара… Говори! Сделай усилие. Что ты приняла? Ах, Боже мой, говори же, Клара!..

Он наклонился так, что ухо его почти касается её рта. Губы шевелятся. Андрей Яковлевич напрягает всю силу слуха.

— Ми… милый Погожев, — говорит она. — Милый Погожев. Я рада… Любите меня, милый Погожев… Помните обо мне…

Оттого, что качалка неустойчива, штабс-ротмистр почти всей тяжестью тела склонился к умирающей. И сквозь лёгкую летнюю ткань он чувствует, как холодно её тело.

— Возьмите руки… руки… возьмите, — всё слабей шепчут её губы.

— Что руки? Зачем руки? — спрашивает он, силясь понять. — Куда руки?

Он берёт, целует, дышит на стынущие пальцы, но она хочет не этого.

— Возьмите же руки… обнять… возьмите… — кажется, он понял: осторожно кладёт её руки себе на плечи и становится за спиной.

Делая страшное усилие, она широко открывает чудесные глаза и сжимает Андрея Яковлевича, а затем глаза меркнут, тихо закрываются.

— Клара, живи!… Клара, очнись, скажи мне, что ты сделала, чем тебе помочь?… Клара! Клара!

— Лю… люби… Милый Погожев… — ещё раз шепчут её губы.

Потом он ещё и ещё кричит, молит, целует её лицо и прислушивается. Шёпота больше нет.

Так проходит много времени. Он боится шевельнуться, чтобы не разбудить спящую. Ещё бы! Она так утомилась за эту страницу ночи! И ему хочется уснуть... Какое это будет счастье: он проснётся, как уснул, обнятый ею!.. Только бы — Боже сохрани — не спугнуть её рук неловким движением…

— Я люблю тебя, Клара! Спи, малютка, ты так устала от всех этих потрясений! Спи…