Страница 42 из 48
XX
— Пойдёмте, — трогая американку за рукав, проговорил Погожев.
Она, казалось, отрывалась от страшного зрелища. В глазах, внезапно потемневших, мелькнули жуткие огоньки.
— Дайте мне какую-нибудь бумажку и карандаш.
— Зачем вам?
— Дайте.
Погожев подал полевую книжку донесений. Энергично и быстро она написала несколько слов, сложила и подозвала ближайшего хунхуза.
— Передай полковнику Лин-Чи.
Над ближней фанзой взвился клуб дыма и пламени. Она долго сопротивлялась надвигающемуся жару, но не устояла и, как свеча, вспыхнула. Кони захрапели, шарахнулись.
— Пойдёмте, — повторил Погожев.
— Да, да. Пора… И скорее. Спешите!
Из двора выехали рысью, а американка торопит: — Пожалуйста, скорей. Слышите же, скорей!
По главной улице и дальше, вверх к перевалу, скакали так, словно бы за полусотней гонится нечистая сила. По-видимому, Тринклер знала, о чём просила. Не достигли ещё половины горы, как сзади раздался топот. Несколько пуль прожужжало над головами, кто-то вскрикнул.
— Кого задело? Опасно? — крикнул Погожев, не убавляя хода. — Передай по рядам голосом!
— Семенчука из второго взвода. В шею, — получился вскоре ответ.
На вершине ждала вторая полусотня. Ещё издали Погожев прокричал:
— Поручик Белотканов! Отведите лошадей за прикрытие! Расположите людей цепью! Нас преследуют… Жарьте в рожу!..
Взмыленных лошадей тотчас же передали коноводам, и они увели их за гребень горы.
— Вам нельзя сюда. Идите за гору, — говорил штабс-ротмистр женщине.
— Что за вздор! Почему вам можно, а мне нельзя?
— И вас прошу!
— Ах, оставьте меня в покое!
— Я умоляю вас… Клянусь Богом, если я вас не уберегу, если вы будете ранены — я застрелюсь.
Она пристально и долго всматривалась в лицо Андрея Яковлевича, словно бы стараясь прочесть — серьёзно ли это он и почему такое волнение? Затем протянула руку и сказала:
— Спасибо. Хорошо, я уйду, — и добавила: —
Он проводил её до коноводов, приказал охранять барыню и вернулся к своим солдатам.
Там уже шла форменная перестрелка. Хунхузы скакали по освещённой горе, спешивались и осыпали пограничников пулями. Их прибывало больше и больше… По-видимому, Лин-Чи располагал по меньшей мере тремя-четырьмя тысячами человек.
— Не дать ли знать в казачью бригаду? — предложил Белотканов, но командир отверг:
— Всё равно до ночи её не найти, так как она в походе. До утра мы во всяком случае продержимся.
Видно было, что атакой руководил опытный и знающий начальник. По одному, по несколько, хунхузы перебегали от камня к камню, от прикрытия к прикрытию. Эти перебежки незаметно, но неотвратимо сближали расстояние.
— Патроны не трать даром, — наставлял штабс-ротмистр солдат. — Бей на верный выстрел. Не хватит запасу — хоть живым отдавайся.
А хунхузы прибывали. Порой они так густо начинали палить, что просыпался дождь звенящих и жужжащих пулек. О камни они сплющивались с характерным остреньким стуком, подобным тому, как щёлкает длинный бич в руках виртуоза-погонщика.
Андрей Яковлевич лежал за большой глыбой известняка и думал:
— Что она ему написала? Отчего Лин-Чи то хотел отпустить нас с миром, а то вдруг стал преследовать и вступил в бой?..
От города показались ряды конных людей. Они шли таким правильным строем, что Погожев принял их было за казачьи сотни и обрадовался. Но вскоре выяснилось, что это те же хунхузы. Шли они скоро, рысью. На повороте, хорошо освещённом, Белотканов рассмотрел предводителя и тревожно сказал:
— Ого, сам Лин-Чи!
— Приготовиться к атаке! Стой, ребята, спокойно! Не суетись зря, береги патрон, а будет куча — береги секунду! — крикнул командир.
Вахмистр Андронов добавил:
— Разве это войско, братцы? Так — хунхузье!
Не сходя с коней, поддержанные несметной ватагой пеших, китайцы бросились вверх. Они кричали, обороняясь, без устали и без счёта стреляли, рёв и лязг получился оглушительный. У Погожева же это обстоятельство вызвало хорошее расположение.
— Гмм… Я думал, что Лин-Чи искусный начальник, — говорил он Белотканову. — Чему его учили в Петербурге и в Лондоне? Не войско, а сброд.
Пограничники долго не отвечали наступающим. Ночью целить трудно, и они ждали того момента, когда можно бить без промаха. Хунхузов это, по-видимому, ободряло. Не отвечают — значит, слабы. Но едва расстояние сблизилось шагов на двести, как сто двадцать винтовок грохнули сразу. Пешие метнулись в сторону, давая дорогу коннице. Храпя и тяжело ударяя в камни копытами, лошади пошли тем коротким, неходким намётом, каким они обыкновенно скачут в гору.
Как пулемёты, затрещали ружья пограничников.
Спокойные, видавшие виды, рубившиеся не раз в рукопашную, солдаты стреляли с проворством и точностью автоматических машин. Цель была так близка и мишень так велика, что ни одна пуля не пропадала. Кони бешено ржали, вскидывались на дыбы, опрокидывались, образуя груды и пробки на единственной дороге. Но подоспевали пешие, расчищали путь, и снова тяжело, громоздко плыла снизу лавина живого мяса, Бог весть какими побуждениями подгоняемая.
Пожар же охватывал всё большее пространство. Сухие крыши, как гигантский пук лучины, вспыхивали, заливая небо светом и украшая искрами. На сто шагов пограничники могли рассмотреть даже лица китайцев. И это людское побоище под зловеще-красивым небом, под зловеще-чёрное несчастье и стон мирного города было похоже на легендарную страницу, выхваченную из первых веков человеческой истории.
Китайцы то оседали, то снова устремлялись к вершине. Расстояние сокращалось. Солдаты палили уже, что называется, «в рожу». Неизвестно, чем это кончилось бы. Штабс-ротмистр Погожев уверял, что он обязательно отбил бы атаку, а в новую хунхузы сами не сунулись бы. Однако это вопрос спорный. В сотне уже было семнадцать человек выбывших убитыми и ранеными. Дойди Лин-Чи до рукопашной — он задавил бы массой. Ни опытность, ни неустрашимость, ни спайка пограничников ничему не помогли бы.