Страница 32 из 48
— Фельдшер! Эй, кто есть! — хрипло проговорил Погожев.
На столе горела лампа, кругом стояла тишина.
— Что же это такое? Неужели меня захватил даотай? — соображал Андрей Яковлевич, и ему вдруг сделалось страшно.
— Фельдшер! Фельдшер! — крикнул он громко.
Никто не отозвался. Комната убрана дорого, но начиная от красивых циновок на полу и кончая картинами, коврами, занавесями окон и потолком, затянутым шёлковой материей — всё типично китайское. У маньчжурских крестьян ничего подобного нет - очевидно, Погожев в плену у даотая.
И вдруг мелькнула мысль:
— Бежать! Бежать, пока ночь, пока надзор слаб, пока его считают умирающим и лежащим без сознания. Бежать сию минуту!
Рядом с лампой на столе какие-то склянки и бутылки. Держась за стул, за стол, колеблющийся и трясущийся от волнения и слабости. Андрей Яковлевич берет первую попавшуюся бутылку и по запаху узнает херес. Прямо из горлышка пьет. Сухое вино живым пламенем проходит по телу, сразу ударяет в голову.
— Бежать! .. Где одежда?..
Торопясь, боясь дышать, штабс-ротмистр надевает рейтузы, натягивает сапоги, китель, предусмотрительно отстегивает шпоры, чтобы не звенели. Какая удача — револьвер, старый испытанный «Наган», в кармане! Это придает Погожеву столько силы и отваги, что он готов хоть в бой.
Тихо, с массой предосторожностей, открывается окно, тушится лампа. На дворе светло и безмолвно. Луны из-за строений не видно, но и в тени можно отлично разобраться. Дворик квадратный, имеет несколько выходов, но все они ведут в жилые дома. Как быть? Как узнать ту дверь, за которой меньше опасности? А не лучше ли осмотреть комнаты, смежные с его темницей?
Погожев приоткрывает двери, заглядывает — никого. Комната большая и тоже богатая, но в ней ни души. Бесшумно офицер ступает по мягким циновкам и прикладывает ухо к следующим дверям. Тишина такая, словно бы дом необитаем. Он проникает в полутёмную, слабо освещённую прихожую. На полу у стены спит китаец, возле него винтовка. По-видимому, это караульный. Погожев крадется дальше. Вот огромный покой, вероятно, высокий и неуютный, потому что в нём прохладно. В окна глядит луна и озаряет блестящие циновки и ковровые дорожки, убегающие вглубь, теряющиеся в тени. И вдруг доносятся голоса. Штабс-ротмистр прислушивается. Не галлюцинация ли это? Не шалит ли его лихорадочная фантазия, возбуждённая вином? Нет, ясно, отчётливо слышится русская речь. Где-то близко, за тонкой стеной. Приятный теноровый голос, красиво картавя на «р», произносит:
— Значит, вы не хотите подчиниться?
Ему отвечает резкий баритон, и Погожеву казалось, что где-то он его слышал раньше:
— Если бы вы мне указали закон, основываясь на котором вы требуете подчинения, я согласился бы. Но вы хотите проделать со мною ещё больший произвол, чем позволяю себе я.
— Нам ставят в вину, что мы дали в Маньчжурии хунхузам полную волю. В Америке и в Японии по этому поводу кричат на всех перекрёстках, грозят.
— Пусть кричат. Ответьте, что Маньчжурия русскими не оккупирована и русская юрисдикция в стране этой не имеет силы. Пусть предъявляют обвинения китайскому правительству, - говорит знакомый голос.
«Кто это? — старался вспомнить Погожев. — И о чём они говорят?»
В следующую минуту тема беседы для штабс-ротмистра становится понятной.
— Не упорствуйте, мой милый, — говорит тенор, произносящий «r» вместо «р». — Похитив эту госпожу Тринклер, вы столько наделали нам хлопот, что, право же, наши условия незаслуженно мягки. Выдайте её и делу конец.
— Вы шутите. С какой стати я выдам вам женщину, которая не желает быть выданной? Она пришла по своей воле и уйдёт только тогда, когда сама этого захочет.
— Берегитесь! Я принуждён буду прибегнуть к силе, — твёрдо выговорил картавящий.
— Попробуйте! — резко и вызывающе ответил баритон, и Погожев чуть не вскрикнул, узнав наконец атамана Лин-Чи.
— Подумайте, удобно ли вам ссориться с русскими. Русские дают вам убежище. Ваша голова оценена, за вами повсюду следят.
— Чепуха! Для меня весь Китай — убежище. Я переберусь со своими людьми в любую провинцию и всегда буду такой же хозяин. Моя голова оценена, но стоит мне показаться в Мукдене, Тянь-Цзине, Чифу, Шанхае — как высшие правительственные власти бегут меня встречать. Вице-короли подносят мне хлеб-соль, устраивают в честь моего посещения народные празднества. Зачем вы говорите заведомую неправду? Русским я больше нужен, чем они мне. Не я плачу за союз с вами, а вы мне. Не я искал дружбы с вами, а вы ее искали. Я не боюсь ваших угроз, и мне не страшна дряблая китайская администрация.
— Но вы забываете, что с одной стороны стоит русская казачья бригада, а с трёх остальных — наши пограничные сотни. Вы окружены, вам не дадут уйти.
— Ха, ха, ха! -- рассмеялся Лин-Чи. - Бригада! Сотни! Оставьте, почтеннейший! Во-первых, у меня тоже бригада. Да-с, не улыбайтесь. Испытанная, верная бригада, европейски обученная и прекрасно снабжённая оружием. А главное, моя бригада — из ртути. Понимаете, она неуловима, моя бригада. По моему слову бригада эта растает через час. Была и нет её. Смешается с мирным населением, рассыплется, как горсть песку на речном берегу. А через неделю — минута в минуту — мы вынырнем за сотни вёрст отсюда, где-нибудь по ту сторону Лао‑Хэ, или возле Шанхая, под стенами Пекина.
— Мне надоело спорить с вами, Лин-Чи. Ответьте прямо: согласны вы выдать похищенную американку или не согласны?
— Нет, не согласен.
— Следовательно, разговор мой окончен. Прощайте. Завтра я уеду в Артур и доложу результаты переговоров начальству.
Погожев не знал, что ему делать: войти ли в комнату разговаривающих или потихоньку удалиться. Он ещё не успел принять того или иного решения, как почувствовал, что в обширном зале он не один. От тёмной стены отделилась невысокая светлая фигура и, как привидение, пошла на штабс‑ротмистра.
— Кто это? Кто здесь? — вскрикнул он, сжимая рукоятку нагана.
— Тише, не кричите. Что вы здесь делаете? Зачем встали с постели? — шёпотом говорила фигура.
Она вышла на освещённое Луной место и Андрей Яковлевич разглядел женщину.
— Моя незнакомка! Американка! — сообразил штабс‑ротмистр.
— Как вам не стыдно подслушивать, — шептала она. — Идите скорей в свою комнату. Они сейчас выйдут, и будет нехорошо, если застанут вас. Идите же.
Было всё это так внезапно, так чудесно и так походило на сказочный сон, что Погожеву захотелось стать на колени и молитвенно протянуть руки к этой женщине.