Страница 31 из 48
XV
— Ах, чёрт их дери, кажется, озверели, — тревожно говорил Андронов и с озабоченным видом выпускал пулю за пулей. - Валяй, Храпов. Чего возишься. Жарь, прямо в кучу!
У Погожева по руке текла кровь, и капая с тыла ладони, образовала в желобке между двумя пальцами темный и липкий сгусток. Он вынул револьвер и вошёл в чистую горницу.
— Иди к Андронову на чердак. Этого я сам покараулю, — приказал он солдату.
Толстые стены фанзы представляли хорошую защиту от пуль, но окна, обтянутые прозрачной бумагой, заменявшей стекло, уже сплошь походили на решето. Пули щёлкали, разбивали мебель, круша дерево в щепки.
Погожев смотрел на бледного даотая и думал со злобой: «Обострил отношения!»
Потом со стороны китайцев пальба стала реже. Штабс-ротмистр выглянул в окно и увидел, что на дворе валяется десятка полтора тел, а остальные спрятались за ограды, за строения, в сараи — и оттуда стреляют.
«Продержимся или нет? — размышлял Погожев, смотря на часы. — А вдруг они бросятся сразу и выломают двери?.. Гмм... Тогда пиши пропало…»
Кровь всё капала. Погожев ощущает боль, смотрит на рукав, ставший тёмно-красным, переводит взгляд на трясущийся подбородок даотая — в нём опять вспыхивала злоба.
— У-у, подлец! — бурчит он.
Есть сильное желание навести дуло и… Но штабс‑ротмистр сдерживается.
В фанзе начинает тускнеть- зашло солнце. Тревога растет. Если Белотканов не успеет до темноты — конец. Этот сброд притаился и три метких винтовки загнал их в норы. Но стоит наступить мраку — они тотчас же кинутся.
— Наши идут! — надрываясь, кричал Андронов с чердака. — Шибко скачут, ваше благородие!
— Ладно. Прекратить огонь! — отдаёт штабс-ротмистр распоряжение и чувствует, что голова начинает кружиться, а перед глазами замигали жёлтые огни.
Снаружи поднимался невообразимый гвалт. Наступающие сумерки позволяли рассмотреть, как множество людских теней шмыгают через заборы, ползут по крышам, ходко удирают вдоль площади. Глухо гудит земля под полутораста скачущими всадниками, тяжело хрипят полтораста лошадиных грудей.
Но Андрей Яковлевич ничего этого не видит и не слышит. Тот испуганно отшатнулся и с мягким стуком Погожев свалился сначала на лавку, а потом мешком на пол, в ту самую лужу чёрной крови, которая набежала из раны.
— Что же с этой китаезой делать? — с недоумением говорил Белотканов, глядя на сидящего всё в той же позе китайского генерала.
— Повесить бы за озорство, — тихо роняет вахмистр Андронов и плотоядно скалится.
— Повесить? Гм… Это, конечно, правильное рассуждение. Однако спешить не к чему. Всё-таки генерал.
— Генерал! — презрительно цедил вахмистр. — Генерал… Нешто такие генералы-то
— Ну-ну, помолчи, братец. Тебя не спрашивают. Если его надлежит повесить, то, не бойся, вздёрнем в лучшем виде… Как командир?
— Лежит. Фершал примочки кладет.
— Значит, заночуем здесь. Расставь дозоры, да гляди у меня - не спать!
Вскоре Погожев пришёл в себя, и даотая под охраной взвода отвели в губернаторский дом и сдали с рук на руки помощнику, для верности взяв расписку. В полночь сотня ушла из города, а утром Андрей Яковлевич командировал к подполковнику Белотканова, что бы тот лично доложил обо всех событиях.
Оттого ли, что рана долго не была перевязана и загрязнилась, или оттого, что крови вытекло чересчур много, но у Погожева появилась лихорадка. Он лежал на охапке сена и то кутался в бурку, то сбрасывал с себя решительно всё. Вместе с телом и мысли его переживали попеременно озноб и жар. Минутами история с даотаем рисовалась в комическом свете. Огрел зазнавшегося китайца по физиономии — скажите, какая важность! Пусть не ругается. Русский офицер ему, чёрт возьми, не китайская пешка, с которой можно поступать, как вздумается». И в штабе похохочут. Ещё бы! Грозу Маньчжурии, «железного даотая», как его прозвали японские газеты — и вдруг бьют в присутствии всего гарнизона! Перестрелка и кутерьма — это, конечно, вздор. Не отдаваться же штабс-ротмистру Погожеву в руки разъярившейся толпы! В Порт-Артуре во всём этом отлично разберутся и станут на сторону Андрея Яковлевича…
Но воспалённая лихорадкой кровь мутила и спутывала работу мозга. Ни с того, ни с сего вдруг накатывали страшные предчувствия и страшные картины. Штабс-ротмистру мерещилось, что его обязательно должны арестовать, что где-то здесь, близко, за дверями, уже ждут и подстерегают тюремщики. Поступок его с даотаем рисовался мрачным и тяжким преступлением. Погожев вскакивал, кричал, звал вахмистра Андронова, хватал фельдшера за руки, умолял защитить его и спрятать.
После снова наступало облегчение, видения исчезали, Андрей Яковлевич успокаивался.
Так шло три дня. Белотканов уже подумывал об отправлении командира куда-либо в лазарет. Поручик доложил начальству о случае в Фын-Хуан-Чене, и, кажется, подполковник генерального штаба весьма этому происшествию обрадовался. Он подробно расспрашивал Белотканова и приказал, чтобы сотня ничего не предпринимала и ожидала дальнейших событий на новом постое в двенадцати верстах от Фын-Хуан-Чена.
На четвёртый день состояние Погожева стало особенно тревожным. Ни на минуту не приходя в сознание, он метался и кричал, ища спасения от каких-то невидимых преследователей. Белотканов ходил по двору нахмуренный, в сотне царило тревожное настроение.
— Глупейшее положение! — говорил Белотканов корнету Крыжовскому. — Отправлять его в таком состоянии в Ляоян или в Порт-Артур невозможно. Это верная смерть. Если бы хоть экипаж какой-нибудь, а то неугодно ли трястись в фудутунке двести вёрст по сопкам и оврагам. На нашего же фельдшера надежда плохая.
— Вызвать врача, — советовал Крыжовский.
— Легко сказать. Пока вызовешь, пока он приедет — пройдёт две недели.
Вечером неожиданно явился Лин-Чи. Узнав, что Погожев ранен и лежит без сил, атаман опечалился. Он внимательно осмотрел больного и предложил:
— Отдайте его мне.
— То есть как это? — не понял Белотканов.
— Я возьму его к себе и буду пользовать. У меня есть врач, есть медикаменты. Отдайте, словно бы в лазарет.
Поручик поколебался, но Крыжовский поддержал:
— Это, по-моему, прекрасная мысль. Если полковник так добр, то ничего лучшего не придумать.
И вот однажды ночью Андрей Яковлевич очнулся в странной, непривычной обстановке. Первой его мыслью было, что это яомынь даотая. С проступившим на лбу холодным потом штабс-ротмистр поднялся с постели. Голова закружилась, ноги отказались идти.