Страница 30 из 48
XIV
Даотая, очевидно, предупредили. Он мельком взглянул на штабс-ротмистра и когда тот был шагах в пяти, проговорил громко и брезгливо:
— Что надо этой русской собаке?
Погожев остановился. Он готов был ко всякому приёму, но не к такому. Кровь прилила к лицу и хлынула. А даотай, нарочно не оборачиваясь к офицеру, уверенный, что русский по обыкновению не знает ни слова по-китайски, сказал также громко и также брезгливо:
— Переводчик, спроси у этой сволочи, что надо? Скажи, что только русские неучи могут лезть без приглашений и не предупреждая. Я занят.
Он оглянулся в пол-оборота, окинул Погожева презрительным взглядом, и глаза их встретились. Несколько секунд две пары глаз словно бы боролись, и вдруг Андрея Яковлевича толкнуло что-то вперёд. Он шагнул раз, другой, третий. Озадаченная свита расступилась. Характерно и жёстко взвизгнул в воздухе гибкий стек. Розовощёкое лицо дёрнулось вправо, потом влево, а твёрдая шапочка покатилась по пыльной земле.
И точно под ногами взорвалась бомба — так стремительно бросилась свита врассыпную.
— Взять его! — рявкнул на всю площадь штабс-ротмистр. — Крути руки! Так! Веди во двор!
Двое дворовых пограничников привычно и легко подхватили даотая. Шелковая куртка, вышитая богато и нарядно, разорвалась. Китаец опешил, жалко съёжился и покорно зашагал, подстёгиваемый болью в вывернутых за спину руках и налитыми кровью глазами Андрея Яковлевича.
Шестьсот солдат и человек тридцать офицеров, разинув рты, смотрели на эту картину и не шевелились. Их генерала, имеющего над ними чуть ли не право жизни и смерти, схватили три человека, а они стояли, загипнотизированные каким-то странным испугом и внезапностью происшествия. Молчали фанфары, безмолвствовал оркестр.
Погожева же било как в лихорадке. Нащупав в кармане револьвер, он думал:
— Пусть бросятся… Пусть!
И подбритый затылок с длинной чёрной косой казался неизъяснимо желанной целью для первой пули.
— Тоже мне, войско! — презрительно бурчал вахмистр Андронов, водворяя совершенно притихшего китайского генерала в чистую комнату. — Войско! Эй, Фёдоров. Становись здесь с винтовкой и карауль. Чуть захочет бежать — вали прикладом, а то и пулей. Чтобы смирно сидел.
Даотай закрыл глаза, что-то мычал неразборчиво и покачивался из стороны в сторону, сидя на деревянной лавке. В соседней комнате Погожев быстро ходил из угла в угол. От оскорбления и злобы он всё ещё кипел, губы сохли, и он то и дело облизывал их сухим языком.
— Кажись, собираются, ваше благородие, — тревожно доложил Андронов, появляясь в дверях.
— Кто собирается?
— Ихние офицеры. Войско шумит. Надо бы послать за подмогой, а то задавят — пикнуть не дадут.
— Да, да. Пошли кого-нибудь. Пусть скачет карьером. Сказать поручику Белотканову, чтобы не жалел лошадей. Мол, секунда дорога! — отрывисто бросал Андрей Яковлевич и всё бегал, точно в ногах была заведённая пружина, не позволявшая остановиться. — Кони-то поседланы хоть?
— А как же. Все поседланы.
— Заведи в конюшню… Сами идите в фанзу и запереть двери.
Шум приближался. Кричали сотни людей, ревели фанфары, кто‑то стрелял в воздух, должно быть, для воодушевления. Андронов нащупал лазейку на чердак и увидел оттуда большую толпу. Потихоньку и с опаской она подвигалась к фанзе, занятой русскими. Шумели всё сильней, стреляли чаще, потрясали над головами ружьями и саблями.
— Ваше благородие, дозвольте мне с Храповым залечь на чердак, а Фёдоров останется при пленном. С чердака лучше отстреливаться, если они полезут, — сказал Андронов.
— Сколько у вас патронов?
— Штук по тридцать на винтовку.
— Ладно. Полезай.
Через несколько минут Андронов тихо проговорил сверху:
— Малый-то поскакал, ваше благородие. Лупит на гору что есть духу, только пыль вихрем!
— Куда на гору?
— А в сотню. С крыши видать. Верст двенадцать будет, я полагаю.
— Меньше.
— Не, не меньше! Одно звание, что дорога. Здорово подобьются кони!
— Хорошо, иди к окошку.
Захлопали ворота, толпа загудела на дворе. Сотни голосов сливались в один гул, и нельзя было разобрать выкрикиваемых слов.
— Что ж, пусть убьют! — пронеслось в разгорячённой голове штабс-ротмистра. — Пусть убивают… Но раньше я собственными руками прикончу этого мерзавца. Пускай… Посмотрим… Могут убить, но город живьем спалить. Ого! Иван Иванович им покажет, как убивать русских офицеров!..
Снаружи шумели. Кажется, кто-то пробовал крепость дверей. Погожев крикнул на чердак:
— Эй, Андронов! Я выйду и поговорю с ними, а ты смотри не зевай. Чуть что — пали им прямо в рожу.
— Будьте благонадёжны, ваше благородие, — ответил вахмистр, и по голосу можно было догадаться, что душа его наполнена отнюдь не страхом, а жгучестью момента, и что меньше всего он думает в эту минуту об опасности.
Широко, со стуком, распахнулись двери, и штабс-ротмистр вышел на крыльцо.
— Что вам нужно? — громко спросил он по-китайски.
Слишком близко подошедшие к фанзе бросились назад. Толпа ежилась у надворных строений и у ограды. Часть топталась на улице.
— Я спрашиваю, чего нужно? — ещё громче выкрикнул Андрей Яковлевич.
Зашикали, замахали руками, стало тише.
— Да не кричите так. Пусть объяснит кто-нибудь один, — начальнически скомандовал Погожев и сразу наступила тишина.
Вышел седой, полный китаец с простодушным хорошим лицом и сказал:
— Я помощник даотая. Мы пришли просить вас отпустить нашего начальника.
Погожев ответил так, чтобы все слышали:
— Я отпущу даотая, как только придёт в город наше войско. Отпущу через полчаса.
— Я вас понимаю, конечно, — криво улыбаясь и глядя в сторону, говорил простодушный чиновник. — Я понимаю, но они не желают ничего знать. Требуют, чтобы сию минуту освободили, — и он указал на толпу.
— Вздор! Подождут! — крикнул Погожев. — Пусть спокойно разойдутся по домам, и тогда я обещаю, что вся история окончится мирно. Иначе, смотрите, вы плохо знаете нас, русских!..
Толпа загудела, заволновалась. Покрывая нарастающий шум, Андрей Яковлевич опять крикнул:
— Если осмелитесь напасть, то сожгу весь город! Камня на камне не оставлю!..
В ту же минуту грохнуло несколько выстрелов. Злобно ударились пули в стену возле Погожева, и руку выше локтя ожгло острой болью. В ответ слуховое окно фанзы вспыхнуло огоньками и закурилось дымком. Толпа шарахнулась, штабс-ротмистр захлопнул дверь и сквозь пальбу и вой понеслись крики раненых.