Страница 5 из 19
чувствую, как тепло начинает проникать сквозь капрон, растекаясь по коже. Он уверенно
разминает её, сильными движениями разгоняя кровь, а большой палец мягко надавливает на свод.
По ноге пробегает волна тепла, которая, словно электрический ток, поднимается всё выше — от
икры к бедру и дальше к позвоночнику, оставляя за собой странное, но приятное покалывание.
Кровь возвращается в пальцы тысячей мелких иголок. Больно и одновременно так хорошо, что
хочется застонать. Закусываю губу. Этот человек, который выглядит так, будто его высекли из
гранита, держит мою ногу. И растирает её с таким сосредоточенным лицом, словно выполняет
боевую задачу.
Его большой палец задевает лодыжку, обводит косточку, и мурашки с ног перебираются на руки,
на шею, на затылок.
— Вторая, — требует, заканчивая с первой, его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но на
скулах проступает едва заметный румянец, который никак не объяснить теплом, исходящим от
печи.
Подаю вторую ногу, и он, сохраняя ту же военную четкость, бережно касается щиколотки, но
его ладонь вдруг на мгновение замирает, словно потеряв уверенность. Едва уловимое движение,
мимолетное, но я, натренированная замечать такие детали, не упускаю его. Его пальцы будто на
мгновение напрягаются, а затем вновь начинают двигаться, возвращаясь к работе, но теперь его
прикосновения становятся чуть более настойчивыми, даже резче, чем требуется.
Майор отпускает мою ногу, резко поднимается, отступает на два шага. Поворачивается к печи.
Зачем-то переставляет полено, которое прекрасно лежало.
— Носите нормальную обувь, — бросает в огонь хриплым голосом. — Шпильки в феврале. Клиника.
— Это модные ботильоны, а не просто шпильки! — возмущаюсь, пытаясь вернуть себе дар речи и
нормальный сердечный ритм. — И у меня есть угги, просто... неважно. Это не ваше дело.
Закрываю рот, сдерживая поток слов, которые так и просятся наружу, но сталкиваются с его
взглядом и остаются внутри, превращаясь в ком раздражения. Внезапно тишину нарушает треск и
шипение — его рация оживает на столе, будто спасая нас обоих от неминуемого взрыва.
— ...ведев, ответь! Диман, твою ж, ты где?! Это Гоша! — голос в динамике булькает,
срывается, пробивается сквозь помехи, как через три слоя ваты.
Майор застывает. Потом очень медленно разворачивается и берёт рацию. Движения собранные,
лицо мгновенно превращается в маску.
— Гоша, я цел. Застрял с гражданской в домике лесника. Моя машина заглохла, её в кювете.
Связь нестабильная.
— Ты жив! Братишка! — рация захлёбывается радостью. — А кто гражданская? Симпатичная?
Диман, это же подарок судьбы! После Оксаны и Серёги! Клин клином, как говорится...
Рука Медведева на рации белеет от силы хвата. Желвак на его скуле начинает пульсировать,
как бомба с часовым механизмом. В глазах мелькает что-то тёмное, болезненное, похожее на
ожог, и мгновенно гаснет, загнанное обратно под слой вечной мерзлоты.
— Гоша, — его голос лязгает, как затвор. — Заткнись. Передай в отдел координаты, пусть
вышлют эвакуатор утром.
— Понял, понял, молчу! Но если что, я за тебя рад...
— Заткнись.
Помехи сменяются глухой тишиной, и он медленно опускает рацию, задерживая её в руке, будто
раздумывает, не сказать ли ещё что-то. Несколько мгновений он стоит неподвижно, словно
пытаясь обуздать невидимую бурю внутри.
Пальцы сжимаются в кулаки, а затем, одно за другим, напряжённо разжимаются, как будто это
единственный способ вернуть себе утраченное равновесие. Контроль, который для него не просто
принцип, а незыблемая догма.
— Скажите им, — тихо прошу. — Пусть позвонят Кире. Моей подруге. Скажут, что я жива.
Майор медленно поворачивает голову, его взгляд, наполненный болью, постепенно обретает
привычную хладнокровную собранность профессионала. Он тянется к рации, и я, стараясь не
выдать дрожь в голосе, четко произношу номер Киры, словно это единственное, за что я могу
сейчас уцепиться.
Мы ужинаем в тишине. На столе банка тушёнки, вскрытая ножом с такой хирургической
точностью, что Саша-психолог опять ставит галочку в воображаемом анамнезе. Чай в закопчённом
алюминиевом чайнике пахнет дымом и забытыми советскими кухнями. Две эмалированные кружки со
сколами на краях. Его и моя. Как будто домик знал, что нас будет двое.
Он сидит рядом за столом, поглощая еду с бесстрастным спокойствием, словно это не трапеза,
а лишь очередная заправка его идеально отлаженного механизма, без намёка на наслаждение или
интерес, только чёткий ритуал, превращающий пищу в энергию.
Серебряная цепочка на его шее едва заметна, но мой взгляд всё равно выхватывает её. На
тонком звене покачивается потёртое обручальное кольцо, золотое, с внутренней стороны
которого угадывается стёртая временем гравировка.
— Это из-за неё вы такой? — вырывается у меня прежде, чем внутренний цензор успевает
захлопнуть мне рот. Киваю на его шею.
Дмитрий переводит на меня колючий взгляд. Будто наступил босой ногой на осколок льда.
Молчание длится три удара сердца. Четыре. Пять. Я уже жалею, что спросила. Уже мысленно
пишу себе некролог: «Здесь покоится Александра Цветкова, которая не умела держать язык за
зубами».
— Моя жена спала с моим напарником, — произносит он без интонации, словно зачитывает
рапорт. — Я застал их в нашей постели. Достаточно откровенно?
Его лицо остается неподвижным, словно высеченным из камня, но побелевшие пальцы, сжимающие
кружку, выдают напряжение. Горячий чай обжигает горло, когда я спешно делаю глоток, пытаясь
унять дрожь внутри.
— Достаточно, — киваю.
Тишину прерывают лишь редкие потрескивания дров в печи и порывистое завывание ветра за
стенами. Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие тёплым, смолистым воздухом, в котором
смешались запахи дыма, старого дерева и лёгкая горечь нафталина.
— А меня преследует бывший клиент, — говорю это на удивление спокойно, словно три года
непрерывных объяснений полицейским, адвокатам и новым арендодателям превратили мои слова в
заученный монолог, давно утративший связь с эмоциями. — Три года он взламывает мою почту,
следит, присылает сообщения. Фотографирует через окно спальни. Я меняла квартиры, номера.