Страница 6 из 19
Перекрашивалась в блондинку, что было катастрофой для моих волос и моей самооценки. Он
всегда находит меня. Сегодня, когда я увидела вас в лесу, решила, что это он. Поэтому...
бита.
Он не перебивает, не называет меня бедняжкой и не качает головой с сочувственным видом.
Просто молча слушает, его взгляд цепляется за каждое мое слово, словно пытается сложить из
них картину, которую я до сих пор боялась кому-то показать. Вижу, как его взгляд теплеет.
Это больше, чем жалость — уважение, может быть даже понимание. Он смотрит на меня, как на
человека, которому знакомо, каково это — чувствовать, как рушится доверие, как предательство
разрывает тебя изнутри.
— Три года, — повторяет он. — А полиция?
— Заявления. Отказы. «Нету тела — нету дела». Знакомая песня, правда?
Его челюсть сжимается так резко и с такой силой, что кажется, будто он пытается подавить в
себе целую бурю эмоций, готовую вырваться наружу.
— Знакомая.
Больше мы не говорим, но молчание меняет фактуру. Из ледяного оно становится плотным,
тёплым, как шерстяное одеяло, которое пахнет нафталином и чужим доверием.
Усталость наваливается исподтишка. Сначала тяжелеют веки. Потом голова начинает клониться к
столу, и я дёргаюсь, просыпаясь, чтобы через минуту снова поплыть. Тушёнка, чай, жар печи и
девять этажей адреналина, рухнувших разом, делают своё дело.
— Ложись, — командует, кивая на железную кровать с панцирной сеткой.
Кровать всего одна, и я машинально пересчитываю спальные места, словно от этого что-то
изменится. Одно. Нас двое. Безжалостная арифметика.
— А вы?
— Я на стуле.
— Вы на этом стуле как слон на табуретке. У вас к утру спина отвалится.
— Моя спина — моя проблема.
— Можно... — начинаю я и осекаюсь. Щёки вспыхивают. — Кровать широкая. Мы взрослые люди.
Просто лечь с краю, спиной друг к другу. Ничего такого.
Он долго смотрит на меня. Его глаза в отблесках огня кажутся тёмно-синими, почти чёрными.
Что-то в его взгляде сдвигается, как стрелка на сейсмографе перед землетрясением.
— Нет, — говорит, опускаясь до хрипа. — Я не лягу.
— Почему?
Отводит глаза.
— Потому что.
Он не смотрит на меня, сглатывает, разворачивается, и снова зачем-то двигает поленья в
печи. Его затылок, шея, линия плеч напряжены так, что мышцы проступают канатами под
футболкой.
Ложусь на скрипучую кровать, закутавшись в колючее одеяло и его шубу. Матрас пружинит подо
мной, панцирная сетка протяжно стонет при каждом движении. Закрываю глаза.
Не могу уснуть.
Его ровное дыхание заполняет комнату. Он сидит в двух метрах от меня, на скрипучем стуле,
привалившись затылком к бревенчатой стене. Не спит. Я знаю это, как знают животные, когда за
ними наблюдают. Кожа на моей шее покалывает от его взгляда. Или от его присутствия.
За стенами воет метель. Дрова в печи потрескивают. Тени пляшут по потолку. Его тулуп пахнет
морозом, старой кожей и им. Утыкаюсь носом в воротник и вдыхаю. Глубоко. Запах обволакивает,
заползает под кожу, обматывается вокруг позвоночника.
Три года я не спала спокойно, просыпалась от каждого шороха, от каждого скрипа половицы и
тени за окном.
А сейчас в двух метрах от меня сидит мужчина, которому я разбила плечо бейсбольной битой. И
рядом с ним мне не страшно.
Это пугает больше всего.
Сон подкрадывается мягкими лапами, утягивает в тёплую, дымную темноту. Последнее, что
помню, его голос, тихий, почти неслышный, обращённый не ко мне, а к огню:
— Спи, Цветкова. Я здесь.