Страница 4 из 19
Глава 2
Дверь, обитая ржавой жестью, открывается с таким скрипом, будто последний раз её трогали
при Иване Грозном. Майор Медведев вваливается внутрь, отряхивая с себя килограммы снега, и
поджигая зажигалку. Я, стуча зубами и цепляясь за косяк окоченевшими пальцами, семеню
следом.
Внутри холоднее, чем в морозильной камере, где хранят надежды одиноких женщин на личное
счастье. Воздух настолько ледяной, что, кажется, его можно нарезать на кубики и подавать к
янтарному напитку.
Медведев бросает мою биту на стол, и поджигает керосиновую лампу, стоящую тут же.
— Добро пожаловать в пятизвёздочный отель «Уютный лесоповал», — бормочу, обнимая себя
руками. Пар изо рта густо клубится. — Сервис так себе, зато бесплатно. И мёртвые тела в
подвале уже включены в стоимость.
Медведев не удостаивает меня ответом. Он вообще не тратит слова на что-либо, кроме команд и
угроз привлечения к уголовной ответственности. Скидывает шубу, и бросает его на табуретку.
Осматривает комнату тем самым цепким, сканирующим взглядом, от которого хочется спрятать все
свои скелеты в шкафу, включая коробку с тортом, который я ем по ночам.
Его движения экономичные и выверенные, как у робота с военной прошивкой. Присаживается на
корточки у печи, проверяет поленницу. Пальцы пробегают по дровам, оценивая сухость. Каждый
жест отработан до автоматизма, ничего лишнего, ничего случайного.
— Сухие. Повезло, — бросает через плечо.
Я стою в углу, словно нашкодивший подросток, вызванный к директору, и пытаюсь собрать в
кучу мысли, пока в голове пляшет абсурдность происходящего. Четырнадцатое февраля — день для
романтики и шоколадных сердечек, а я оказалась в лесной избушке с угрюмым майором полиции,
которому едва не проломила голову битой. Кто бы мог подумать, что мой вечер превратится в
нечто, больше напоминающее сценарий артхаусного триллера, где выживет только самый скучный
персонаж.
Спойлер: это точно не я.
Печь не поддаётся. Медведев чертыхается сквозь зубы, коротко, по-военному, и продолжает
методично колдовать с обрывками старой газеты и щепками. Наклоняется ниже, дует на тлеющую
бумагу. Мышцы спины напрягаются под форменной рубашкой, ткань натягивается на лопатках.
Отвожу глаза. Мне холодно, страшно и не до чужих лопаток.
Наконец слабый огонёк лижет полено, и по комнате расползается запах дыма. Сначала едкий,
забивающий горло, потом уютный, смолистый, обволакивающий. Печь начинает гудеть, и этот
низкий, утробный звук напоминает мурчание гигантского кота.
Профессиональная деформация не дремлет даже при минус двадцати. Пока он подкидывает дрова,
я мысленно строчу анамнез. Гиперкомпенсация контроля, классика жанра. Потребность
доминировать через организацию пространства. Все движения направлены на результат, ни одного
лишнего жеста, ни одного случайного взгляда. Человек, который вычистил из своей жизни всё
спонтанное и живое. Явно травмирован. Скорее всего, женщиной.
По мере того как печь разгорается, в избушке становится жарко. Не тепло, а именно жарко, с
привкусом пересушенного воздуха и горящей смолы. Медведев расстёгивает мокрый китель,
стягивает его через плечи. Потом, оборачиваясь, стаскивает форменную рубашку. Остаётся в
обтягивающей чёрной футболке, которая облепляет его торс, как вторая кожа.
Кольцо на цепочке подтверждает ранее выдвинутый диагноз.
Майор поворачивается к поленнице за новой порцией дров.
Мой внутренний психолог роняет блокнот. Ручка катится под диван. Конспект по
когнитивно-поведенческой терапии летит следом.
Потому что его спина заслуживает отдельного уголовного дела. Широкая, литая, с
перекатывающимися буграми мышц, которые двигаются под тонкой тканью, как тектонические
плиты. Когда он наклоняется за поленом, футболка задирается, обнажая полоску поясницы, и у
меня пересыхает во рту. Полностью. Как в Сахаре. Если бы в Сахаре водились суровые майоры в
обтягивающем трикотаже.
Жар от печи заливает лицо, но щёки горят совсем по другой причине. Внизу живота тяжелеет,
словно туда плеснули расплавленного свинца. Колени слабеют. Я вцепляюсь в край стола и делаю
вид, что смертельно увлечена узором инея на стекле. Потрясающий, кстати, узор. Прямо шедевр
ледяного импрессионизма.
Оборачивается, и я отдёргиваю взгляд так резко, что, кажется, у меня хрустит шея.
— Чего дрожишь? — его голос опускается ниже обычного. Или это мне мерещится, потому что у
меня перегрелся гипоталамус. — Жарко же.
— Замёрзла, — сиплю так, будто проглотила наждачную бумагу. — До костей. Глубокое
переохлаждение. Возможна гипотермия. Мне, наверное, нужна профессиональная медицинская
помощь.
Его бровь слегка приподнимается, и в этом движении сконцентрирована такая невозмутимая
уверенность, что я невольно замираю. Он делает два шага вперёд, и вот уже его фигура
полностью заслоняет мягкий свет, исходящий от печи.
Тепло его тела ощущается острее, чем жар огня, оно обволакивает меня, смешиваясь с запахом
дыма, свежего мороза и чего-то неуловимо мужского, от чего моя голова начинает кружиться, а
мысли путаются в беспорядочном вихре.
— Садись,— командует, указывая на табуретку.
Подчиняюсь. Ноги всё равно не держат, так что это скорее капитуляция перед гравитацией, чем
послушание.
Медведев опускается передо мной на одно колено.
— Ноги,— говорит он.
— Что, простите? — мой голос срывается на частоту, доступную только летучим мышам.
— Ноги давай, — повторяет с терпением сапёра, обезвреживающего бомбу. Лицо каменное. Ни
тени двусмысленности. Он мог бы с таким лицом зачитывать приговор.
Недоверчиво протягиваю одну ногу в промокшем ботильоне. Дмитрий ловко расстёгивает молнию,
стягивает эту пыточную конструкцию с моей ступни. Капрон промок насквозь. Надеюсь, что в
полумраке не видно дырку на большом пальце. Иначе романтика этого момента умрёт
окончательно.
Хотя какая тут романтика? Это первая помощь. Он выполняет протокол. У него, наверное,
где-то в голове галочки стоят: «Пункт 4.7: обеспечить пострадавшей циркуляцию крови в
конечностях».
Его горячие, крепкие пальцы с лёгкими мозолями обхватывают мою ледяную ступню, и я сразу