Страница 16 из 19
протоколы, а я полагаюсь на уязвимости нулевого дня.
Он делает шаг внутрь. Нажимает кнопку на планшете. Дверь за его спиной плавно закрывается.
Замки щёлкают снова, запечатывая нас вдвоём в темноте.
— Защитник уехал спасать мир. Как благородно. И как... предсказуемо, — он наклоняет голову
набок, по-птичьи. Экран планшета подсвечивает его снизу, превращая лицо в маску из провалов
и острых углов. — Я слушал рацию неделю, Сашенька. Ждал настоящего вызова. Терпеливо. Как ты
учила меня на сеансах, помнишь? «Андрей, импульсивность — ваш враг». Я хорошо усвоил урок.
Люди так предсказуемы, Сашенька. Все, кроме тебя.
Убирает планшет в карман толстовки. И достаёт из-за пояса то, что не требует электричества
и Wi-Fi.
Длинный кухонный нож. Лезвие ловит мертвенный свет моего фонарика и пускает по стенам
холодный блик, похожий на росчерк молнии.
— Не бойся, — шепчет, делая ещё шаг. — Я не сделаю больно, если ты будешь хорошей девочкой.
Телефон выскальзывает из потных пальцев, падает на ковёр мягко и бесшумно. Луч упирается в
потолок, превращая комнату в колодец с белым дном и чёрными стенами. Наши тени взлетают
ввысь, огромные, ломаные. Его тень надвигается на мою.
Бежать некуда: лифты не работают, дверь заперта, а Дима где-то там, на пожаре. Я остаюсь в
этой пугающей тишине, где каждый шорох кажется эхом надвигающейся беды. Одна.
Или всё-таки нет?
Рука тянется назад. Медленно, плавно, без рывков. К спинке дивана. Туда, где я, повинуясь
паранойе, или, может быть, всё-таки интуиции, спрятала спортивную сумку.
Пальцы нащупывают холодную, гладкую алюминиевую рукоять. Знакомую. Родную. Единственную
технологию, которую нельзя хакнуть.
— Иди сюда, — говорю, и страх сгорает, не оставляя пепла. На его месте поднимается ярость,
от которой обостряется зрение и замедляется время. — Три года, Андрей. Три года ты взламывал
мою жизнь. Хватит.
— Глупая, ты будешь либо моя, либо ничья, — щурится он на свет фонарика, лежащего на полу.
— Ты никуда...
Бросается вперёд.
Тело срабатывает раньше мозга. Шаг в сторону. Уход с линии атаки. Бёдра разворачиваются,
вкладывая вес в движение, как учил Дима. Бита описывает дугу.
Хруст.
Глухой, мокрый звук, от которого сводит зубы. Удар приходится в колено.
Пронзительный, почти нечеловеческий вопль разрывает тишину. Его тонкий, дрожащий звук
взрывается в воздухе, и кажется, что стены дрожат вместе с ним. Андрей с глухим стуком
валится набок, и нож, выскользнув из его ослабевших пальцев, звонко ударяется о плитку,
отскакивает и исчезает под вешалкой. Он корчится на полу, обхватив руками ногу, и начинает
раскачиваться из стороны в сторону, издавая жалобный, тянущийся визг, в котором сливаются
боль и бессилие.
Адреналин заливает мир красным. Кровь грохочет в ушах, и сквозь этот грохот все звуки
доходят словно через толщу воды. Стою над ним, занеся биту для нового удара. Руки не дрожат.
— Стерва! — визжит с пола, слюна блестит на подбородке. — Я тебя убью! Убью!
— Попробуй, мразь, — цежу. — Я жду.
Замахиваюсь. Целю в рёбра.
Входная дверь содрогается от удара снаружи. Второй. Третий. Электроника замка визжит,
протестуя. Грохот такой, будто в дверь бьёт таран. Или человек, который весит под сто
килограммов чистых мышц и ярости.
Косяк трещит. Петли скрежещут, металл выворачивается из бетона. Дверь влетает внутрь,
ударяется о стену и отскакивает обратно.
Белый ослепительный луч тактического фонаря режет темноту.
— Саша!
Дима врывается в квартиру с таким грохотом, что пол под его тяжёлыми берцами отзывается
дрожью, а его хриплый голос раздаётся по комнате, смешивая в себе ярость и панический страх.
Его рука перехватывает мою, останавливая удар в верхней точке. Железные пальцы смыкаются на
запястье, и бита замирает в воздухе.
— Стоп! — голос падает с рёва до вибрирующего шёпота. — Хватит. Он того не стоит. Хватит,
Саша.
Мой взгляд вцепляется в его. Свет тактического фонаря бьёт снизу, и его голубые радужки
тонут в расширенных зрачках, превращаясь в два тёмных провала, где бушует то, чему нет имени
в моих учебниках.
— Я здесь, — говорит тише, только для меня. Его большой палец проходит по внутренней
стороне моего запястья, там, где бешено колотится пульс. — Всё кончено. Отдай мне.
Пальцы разжимаются сами. Бита соскальзывает в его ладонь, и он кладёт её на пол.
Гоша и два патрульных скручивают визжащего Андрея. Наручники щёлкают. Он извивается, воет,
брызжет слюной. Жалкий, скрюченный, с раздробленным коленом, с мокрыми штанами и лицом,
перекошенным от боли и обиды.
— Она моя! — визжит. — Моя! Вы не имеете права!
— Послушай, — Гоша заламывает ему руку за спину, лицо весёлое и опасное одновременно, — а
ты уроки по владению битой даёшь? У нас в отделе показатели задержания падают. Нам бы такого
инструктора.
Андрея выволакивают на площадку. Его вой удаляется по лестнице, отражаясь от бетонных стен,
затихает, растворяется где-то внизу. Хлопают двери служебной машины. Мотор заводится и
уносит три года моего кошмара в ночь.
Тишина.
Дрожь подкрадывается незаметно, сначала охватывая пальцы, медленно пробираясь вверх по
рукам, затем сковывая плечи, пока не накрывает всё тело, превращая его в тонко дрожащую
струну. Зубы выбивают дробь, колени предательски подгибаются, и, словно волной, смывает
остатки адреналина, оставляя после себя вязкое оцепенение.
Дима приближается ко мне с такой осторожностью, словно перед ним раненый зверь, который в
любой момент может броситься в последний отчаянный бой. Его ладони опускаются на мои плечи
так плавно и бережно, будто я сделана из тончайшего стекла, которое вот-вот может треснуть
от малейшего нажима.
— Цела? — голос сорванный. — Где болит? Он задел тебя? Саша, посмотри на меня.
Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Лицо, обычно жёсткое и высеченное из камня,
искривлено напряжением. На лбу выступили капли испарины, поблёскивая в свете. Его сильные,
всегда уверенные руки заметно дрожат, словно весь тот непробиваемый панцирь, который он
носит, дал трещину.
— Я в порядке, — шепчу.
— Ты победила, — говорит он, и в этих двух словах столько всего, что глаза обжигает.