Страница 13 из 19
коснулся моего локтя, горит, будто от ожога, хотя прикосновения не было. Прижимаюсь спиной к
стене коридора, и холодная штукатурка обжигает лопатки сквозь тонкий шёлк.
Его рельефная спина, с двумя едва заметными ямочками над поясницей, плавно удаляется в
сторону кухни, заставляя меня на мгновение забыть, как дышать, пока пересохший рот отчаянно
отказывается вырабатывать хоть каплю слюны.
Стою в коридоре. Рука прижата к грудной клетке, под которой бешено колотится нечто,
отдалённо напоминающее сердце, но больше похожее на перфоратор.
Так, Цветкова, дыши. Это просто анатомия. Очень. Выдающаяся. Анатомия.
Вечером я решаю устроить кулинарную диверсию. Партизанскую вылазку в тыл врага. Потому что
невозможно жить в доме, где единственная еда складывается из гречки без соли, протеинового
порошка и одинокого кефира в холодильнике.
Заказываю доставку. Чеснок, сливки, паста, томаты, базилик, пармезан. Хорошее оливковое
масло. Бутылка красного сухого. Для соуса, разумеется. Исключительно для соуса.
Кухня наполняется запахом чеснока, томатов и надежды.
Дмитрий замирает в дверях. Его ноздри раздуваются, втягивая аромат. Складка между бровями
разглаживается на мгновение, и по лицу пробегает что-то растерянное. Почти детское. Будто он
забыл, как пахнет настоящая еда в настоящем доме.
— Что это? — спрашивает он.
— Еда, — помешиваю соус деревянной ложкой. — Такая штука, которую люди готовят и едят,
чтобы жить. А не «заправляются топливом», как роботы из плохого аниме.
Он подходит и заглядывает в кастрюлю через моё плечо. Его грудная клетка оказывается в
сантиметрах от моей спины, жар просачивается сквозь ткань свитера, обжигая лопатки. Мышцы
вдоль позвоночника напрягаются, готовые то ли к прыжку, то ли к капитуляции.
Поднимаю ложку с томатным соусом, протягиваю ему.
— Попробуй.
Он смотрит на ложку. Потом переводит взгляд на мою руку. На пальцы, по которым скатывается
капля красного соуса, медленно, густо, останавливаясь у основания указательного.
В его глазах происходит короткое замыкание. Зрачки расширяются, поглощая радужку. Челюсть
напрягается, мышцы на скулах вздуваются. Он борется. Его внутренний устав, прописанный
кровью и предательством бывшей, кричит: «Отойди, Медведев. Держи дистанцию».
Секунда. Две. Он даже делает едва заметное движение назад, чуть откачнувшись на пятках.
Но запах чеснока и томатов... побеждает.
Вместо ложки он берёт мою руку.
Его пальцы смыкаются на запястье. Подносит мою руку к губам. Медленно, словно давая шанс
вырваться. Не отрывая взгляда от моих глаз. И слизывает каплю соуса с пальца.
Мир останавливается.
Его губы горячие, сухие, чуть шершавые. Кончик языка, влажный и обжигающий, проходит по
подушечке, забирая последнюю каплю. Дыхание обдаёт кожу. Колени перестают выполнять
конструктивную функцию и превращаются в желе. Жар обрушивается от солнечного сплетения вниз,
к бёдрам, к самым кончикам пальцев на ногах. Внизу живота тяжелеет, и мышцы сжимаются сами,
без разрешения мозга.
Майор отпускает мою руку, отступая на шаг. Лицо снова каменное. Ни тени двусмысленности.
Будто только что прошёл тест на дегустацию в ведомственной столовой.
— Вкусно, — говорит хриплым голосом и сглатывает.
Разворачивается и уходит из кухни. Я остаюсь у плиты, вцепившись в ручку кастрюли, как в
спасательный круг. Соус булькает. Пар поднимается. Мой пульс отстукивает полтораста ударов в
минуту. Палец, которого коснулись его губы, горит, будто его окунули в кипяток.
Ужинаем в молчании. Он ест медленно, сосредоточенно, и впервые не как робот-заправщик, а
как живой человек. Челюсть двигается. Он жмурится на секунду, когда вкус добирается до
рецепторов, которые он, видимо, законсервировал вместе с чувствами после развода. Вторую
порцию берёт молча. Подвигает тарелку. Молча наполняю.
Разговоров нет. Но каждый раз, когда взгляды пересекаются над столом, воздух потрескивает,
как перед грозой, и его пальцы на вилке напрягаются.
После ужина он находит меня в гостиной, где я пытаюсь отжаться от пола. Три. Кое-как. С
хрюканьем.
— Что ты делаешь?
— Готовлюсь, — пыхчу, рухнув животом на ковёр. — К следующей встрече с Андреем. Бита
хорошо, спасибо, что вернул, но хотелось бы ещё уметь бить без неё.
Тишина.
— Вставай, — говорит он.
Его голос звучит низко и уверенно, словно каждый произносимый слог становится частью
прочной стены, которую он возводит между нами и хаосом. Делает шаг вперёд, занимая место
напротив, неотрывно глядя в глаза. Его движения четкие, ноги расставлены на ширине плеч,
руки подняты и готовы к защите, словно он намерен отразить любой удар, который может
последовать.
— Повторяй.
Повторяю, но криво. Он подходит, корректирует локоть, двигает мою ступню носком берца. Его
пальцы на моём предплечье оставляют фантомные отпечатки, которые пульсируют ещё несколько
секунд после того, как он убирает руку.
— Тело помнит, голова паникует, — командует он. — Доверься телу. Бей сюда, в горло. И сюда,
в пах. Не геройствуй. Один удар и беги.
Дмитрий заходит мне за спину. Его большие руки ложатся на талию, направляя движение бёдер.
Ладони обхватывают бока, пальцы ложатся на изгиб над бедренными костями, захватывая мягкую
кожу сквозь ткань леггинсов. Горячее дыхание касается шеи, обдаёт участок за ухом, и волоски
на загривке встают дыбом.
Мелкие мурашки взрываются от затылка до поясницы. Дыхание рвётся на короткие, неровные
выдохи. Хочется откинуться назад, вжаться спиной в его грудь, в этот каменный жар, и
перестать думать.
Его пальцы на моей талии жёстко сжимаются. Почти больно. Его дыхание за моим ухом
сбивается, становится рваным, и мышцы его предплечий, прижатых к моим бокам, напрягаются.
Потом резко разжимаются. Он отступает на два шага. Словно его отбросило.
— Держи центр, — голос срывается на хрип. — Не теряй баланс.
Какой, к чёрту, баланс, когда от его рук на моей талии мозг отключается, как сервер от
перегрузки? Какой баланс, когда на коже бёдер, там, где лежали его ладони, пульсирует
горячий отпечаток, и каждая клетка тела требует вернуть его обратно?