Страница 12 из 19
Глава 5
Переезд занимает сорок минут. Именно столько нужно, чтобы запихать всю мою жизнь в две
спортивные сумки, картонную коробку с книгами и пакет из-под гречки, в который я, за
неимением лучшей тары, засунула суккуленты. Плюшевая акула торчит из-под мышки, как плохо
спрятанный труп.
Его квартира обезоруживает стерильностью. Медленно, методично, как допрос в пустой комнате.
Белые стены. Серый диван. Стеклянный столик. Панорамные окна с видом на серое февральское
небо. Ни одной фотографии, ни одного магнита на холодильнике, ни одной книги, оставленной на
подлокотнике. Даже пыли нет. Пыль, видимо, тоже побаивается здесь задерживаться.
Это не квартира, а декорация к фильму про искусственный интеллект, который притворяется
человеком, но забыл расставить следы жизнедеятельности.
— Уютненько, — говорю, опуская сумки на идеально чистый пол. Акула шлёпается рядом. — Так и
вижу, как ты здесь каждый вечер зажигаешь свечи, включаешь джаз и танцуешь в одиночестве.
Дмитрий забирает мои сумки, несёт в гостевую комнату. Молча. На моё остроумие у него
иммунитет, выработанный, видимо, годами общения с преступниками, которые тоже шутили перед
задержанием.
Гостевая комната. Кровать, тумбочка, шкаф. Белое постельное бельё. Белые стены. Никаких
картин, ковров, занавесок. Монашеская келья с евроремонтом.
— Располагайся, — бросает он и закрывает дверь.
Первые дни напоминают научный эксперимент по выживанию двух существ из разных биологических
видов в замкнутом пространстве.
Его утро начинается в пять тридцать. Я знаю это, потому что глухой ритмичный стук доносится
из гостиной, просачиваясь сквозь тонкий гипсокартон прямо в мой беспокойный сон.
Подтягивания. Турник в дверном проёме. Сначала ровное дыхание, потом тяжёлые, рваные выдохи,
потом тишина. Душ. Запах его геля для душа, сосна и ничего лишнего, заполняет коридор. Потом
кухня: звяканье чайника, шелест пакета с гречкой, чёткий стук ложки о миску. Всё по
расписанию, как у робота.
А потом появляюсь я. В футболке, в которой утонула бы рота десантников и трениках. Босиком.
С птичьим гнездом на голове и подушечным узором на левой щеке. Прямиком к кофемашине, мимо
его гречки и протеинового порошка, за своим спасительным капучино.
Он провожает меня взглядом. Бровь чуть приподнята. Молчит.
Кухонный остров, который он явно использовал исключительно как поверхность для протеинового
шейкера, превращается в мой штаб. Ноутбук, блокноты, стопки распечаток, три кружки с
недопитым кофе разной степени остывания. К среде остров обрастает моими вещами, как
подводная скала кораллами.
Медведев замечает, но ничего не говорит. Только сжимает челюсть чуть крепче обычного и
переставляет мою кружку на два сантиметра правее. Ровно на центр подставки. Я двигаю
обратно. Он переставляет снова. Молча. Самая тихая война в истории человечества.
В четверг я оставляю свой шампунь на полке в его ванной. Клубничный. Розовый флакон с
блёстками. Рядом с его аскетичным чёрным гелем «3 в 1: волосы, тело, разочарование в людях».
Контраст настолько вопиющий, что хочется сфотографировать и отправить в музей современного
искусства.
В пятницу утром он выходит из ванной с каменным лицом.
— Теперь от полотенца пахнет клубникой, — констатирует тоном, которым, вероятно, зачитывают
обвинительные заключения.
— Это называется «жизнь», Медведев. Она иногда пахнет клубникой.
Его ноздри раздуваются. Кадык дёргается. Он разворачивается и уходит, оставляя за собой
лёгкий шлейф моего шампуня на его коже. Губу приходится закусить, чтобы не улыбнуться.
Но настоящая ядерная бомба взрывается в субботу утром.
Мы сталкиваемся в узком коридоре между ванной и кухней. Я выхожу из душа. На мне шёлковый
халат цвета пыльной розы, который сидит на моих формах так, будто его сшили специально,
чтобы подчёркивать всё, что приличные люди прячут под оверсайз-свитерами. Полотенце на
голове тюрбаном. Капли воды стекают по шее, скользят в ложбинку между ключицами и ныряют за
вырез.
Дмитрий идёт из своей комнаты в одних спортивных штанах. Без футболки. Разгорячённый после
утренней тренировки, с каплями пота на ключицах.
Тело реагирует быстрее, чем мозг успевает скомандовать «отставить». Воздух превращается в
комок. Под рёбрами что-то обрывается и летит вниз, ударяясь о каждый нервный узел по дороге.
Ноги становятся ненадёжными. Потому что передо мной учебник анатомии, изданный специально
для того, чтобы женщины теряли способность к членораздельной речи.
Литой торс, перечёркнутый тенями мышц. Капли пота поблёскивают в ложбинке между грудными
мышцами. Тёмная дорожка волос от пупка вниз исчезает за резинкой штанов. Плечи шире дверного
проёма. И всё это движется навстречу, как тектоническая плита, медленно и неотвратимо.
Замираем друг напротив друга. Коридор слишком узкий. Его запах, пот, разгорячённая кожа,
остатки моего клубничного шампуня, накрывает волной, забивает ноздри. В голове образуется
гулкая пустота, похожая на белый шум между радиостанциями.
Майор не отводит глаз. Его взгляд медленно, почти нагло сползает вниз. По моим голым ногам,
по вырезу халата, где кожа ещё розовая и влажная от горячей воды. Поднимается обратно к лицу
и останавливается на губах.
Зрачки его расширяются, поглощая ледяную радужку, а на шее бьётся жилка, заметно быстрее,
чем секунду назад.
Мой живот сжимается, будто в него плеснули расплавленного воска. Горячая волна поднимается
от бёдер к пояснице, заливает спину, подступает к горлу. Кожа под халатом покрывается
мурашками, и шёлк скользит по ним, превращая каждый миллиметр в оголённый нерв. Ноги
слабеют. Если бы не стена за спиной, я бы уже сидела на полу.
— Насмотрелся, командир? — голос хриплый, севший, и щёки заливает жар, от которого хочется
открыть окно и сунуть голову в февральский сугроб.
Краешек его губ приподнимается. Хищная тень ухмылки, от которой по позвоночнику
прокатывается горячая волна.
— Ещё нет.
Два слова. Он проходит мимо, едва не задев меня плечом. Жар его тела обдаёт руку, как
открытая духовка. Волоски на предплечье встают дыбом. Кожа в месте, где его бицепс почти