Страница 53 из 141
Тарантул без сознания привалился к дереву; вокруг него, словно блёстки, кружились снежинки. Инстинкты вопили, чтобы я схватила маму и бежала как можно дальше, но я выжила не потому, что слушалась страха. Мысли неслись вскачь. Пленённый Тарантул мог оказаться полезен, однако мне ещё сильнее хотелось его смерти.
Подкравшись к нему, я вытащила кинжал из сапога и осмотрела растрёпанные светлые кудри с золотыми прядями.
Вцепившись в волосы, я запрокинула ему голову. Шарф размотался. Во имя рыцарства, что это? Всю шею покрывала сплошная рубцовая ткань — неровные шрамы наслаивались один на другой.
Его изуродовали.
Меня осенило. Я приподняла его выше, обнажая выступающий кадык. Вблизи поразительно подробная татуировка паука словно ползла по челюсти. Не дрогнув, я отодрала верхнюю часть маски, почти приваренную к лицу. К чёрту королевское кредо. Наконец маска поддалась.
Кривой нос, широкая угловатая челюсть, острые как бритва скулы, полные багровые губы, впалые глаза в тёмно-лиловых кругах и изящно изогнутые золотистые брови.
Будь всё проклято.
Я вцепилась в дерево, кора впилась в ладонь, помогая удержаться на ногах. Всё оказалось намного хуже, чем я думала. Словно загипнотизированная, я наклонилась ближе и вдохнула его ужасный, смертоносный запах.
Лицо, обращённое ко мне, походило на лицо Александра на мосту, но в то же время сильно отличалось. Передо мной лежала куда более мужественная и привлекательная его версия. Поговаривали, что Тарантул — двоюродный брат Императора.
Считалось, что сильнейшие из элитных Королевских магов связаны родством и некоторые семьи могущественнее других, однако никто не знал, сколько Королевских магов есть у Империи. Одни предполагали, что их всего горстка, ведь одновременно нападали не больше двух-трёх. Другие утверждали, что их сотни, но в Грозовых войнах сражаются лишь сильнейшие воины, родственные Императору.
Одинаковые черты лица и необычный цвет глаз не оставляли сомнений: Тарантул и Александр — двоюродные братья, а может, даже родные. В какие странные, лживые игры они играют. От внезапного осознания меня едва не стошнило, но я всё же вернула маску на его лицо. Его козни были чудовищны.
Я приставила нож к старому рубцу посреди его шеи, выбирая лучший угол. Довольно. Пора со всем покончить.
Под моей ладонью грудь Тарантула поднималась и опускалась; сердце билось ровно и сильно, хотя второй кинжал по-прежнему глубоко торчал в животе. Королевских магов было крайне трудно убить, однако поговорка «головы полетят» была популярна не просто так: обезглавливание действовало.
Клинок рассёк верхний слой кожи так легко, словно резал масло.
Он заслуживал смерти.
За Аврору.
Это всего лишь горло, такое же, как у лютой лисы. Нужно только протолкнуть клинок насквозь. Ещё немного. Я перережу трахею, перерублю спинной мозг. Я проделывала это бесчисленное количество раз — тело помнило каждое движение. Ради неё. Я надавила на кинжал сильнее, и в голове нескончаемыми помехами трещала ярость.
Моя рука дрогнула.
— Пожалуйста, не делай этого, — взмолилась мама. — Ты не такая, как они.
Тарантул был менее благороден, чем самый бешеный лютый койот, и чудовищнее любого рычащего лютого медведя. Покончить с ним означало оказать услугу всему Антихтону. Шрамы на лице защипало.
— Убей его, Зора, — прошептала я, напрягая все мышцы, и начала…
Я оттолкнула бессознательное тело.
Ругаясь, я пнула снег и попятилась. Опустила голову, задыхаясь от отчаяния, и стиснула пульсирующие виски.
— Зора? — неуверенно позвала мама. Моё дыхание становилось всё громче, пока я пыталась справиться с нахлынувшей первобытной паникой.
— Я не могу… убить его. — Голос надломился. Единственная подруга, которая у меня когда-либо была, погибла от его руки. Я была чудовищем уже потому, что не прикончила чудовище; но сделай я это — и сама наверняка им стану.
Верно. Ведь верно?
Мама покачала головой. — Ты храбрая, Зора. У тебя сердце лютого льва. В справедливости, человечности и доброте тоже есть своя свирепая сила. Ты не жестока, как они… Ты сильнее.
Тогда почему я чувствую себя такой слабой?
Мама была слишком добра себе во вред, а меня тянуло к насилию. Одна из нас стремилась к покою, другая — к выбросам адреналина. Вот он, весь спектр женской натуры: она беспокоилась о моей безопасности, а я охотилась, чтобы защитить её. Теперь из-за меня мы обе были прокляты.
Я отчаянно вытирала слёзы, которые не переставали течь с той минуты, как я нашла Аврору, и пыталась унять дрожь в руках.
— Возьмём его в заложники, — безрадостно прошептала я, немного утешившись тем, что всё ещё смогу его пытать.
Несколько минут спустя, с кровью и слезами, застывшими на лице, я стянула тяжёлые руки Тарантула за его широкой спиной, пока Сквайр удерживал равновесие у меня на макушке. Я связала их верёвкой, которой он затянул меха.
Кряхтя, я медленно вытащила Тарантула из леса за ноги. Чёрный лютый конь стоял у края стремительной реки и ждал. Тяжело дыша, я перекинула Тарантула спиной поперёк широкого лошадиного крупа; из живота вверх торчала рукоять моего кинжала.
Собрав груды снега, я укрыла ими Аврору, чтобы спрятать тело от зверей, а мама запела один из гимнов старому богу:
«В путь по Горной теснине идём,
Красота нас влечёт в вышину,
Только острые скалы кругом —
Наши тела упадут в синеву».
Сквайр скорбно щебетал, а я опустилась на колени, склонила голову и сцепила руки; на щеках застыли слёзы. Мама положила ладонь мне на дрожащее плечо и зашептала молитвы, которых больше никто не читал. Из всех встреченных мной людей лишь она верила, что старый бог нас не покинул, хотя всё свидетельствовало об обратном.
Ветер усилился, стал резким и колючим. Нужно было уходить, пока Мор не вернулся — где бы он там ни пропадал. Мама настаивала, чтобы я села в седло, но я и слушать не желала.
Всю дорогу до Коммуны я думала о том, почему не смогла убить человека, который заслуживал смерти, и гадала, простит ли меня когда-нибудь Аврора.
Когда мы наконец вернулись и передали Тарантула совету, Манто пришёл в восторг. Он настоял на том, чтобы немедленно запечатлеть пленение. Вопреки моим протестам и тревоге за маму он препроводил меня в мастерскую главной художницы — так я и оказалась перед мольбертом, едва соображая от горя.