Апорт

Эпилог

Сломанный фонарь на веранде болтается на ветру. Он держится на одном проводе и мигает, освещая облупившуюся зелёную краску на сайдинге одноэтажного трейлера моей мамы. По спине пробегает дрожь. Свет нигде не горит. Но я знаю, что он там.

— Уверена, что хочешь этого? Я могу зайти и сам со всем разобраться, — рядом со мной стоит Панк, весь в чёрном, лицо скрыто под светящимся в темноте маской.

Согласно киваю, не отводя глаз от входной двери.

— Я должна довести дело до конца. Он слишком много у меня отнял…

— Тут тишина, Рокси. Ни души на мили вокруг. Мы можем не спешить. Но всё же тебе нужно надеть это. На всякий случай.

Адреналин ударяет в кровь, когда он протягивает мне мою маску куклы. Я надеваю её без колебаний. Она как щит. Теперь я и есть эта маска. Сломанная кукла, с которой хватит этого дерьма.

— Молодец, — шепчет он мне в ухо, — теперь можем играть.

Каждую ночь мама уезжает в город на ночную смену в мотель. А отчим проводит это время, напиваясь до потери сознания. Когда я была ребёнком, то пряталась в лесу, пока не видела фары её ржавого пикапа за поворотом на последнем повороте грунтовой дороги.

Я сжимаю кулаки, вспоминая, как он вылетал из трейлера, когда слышал грохот закрывающейся двери. Я подползала ближе, прячась в кустах, испуганная и злая, что была слишком маленькой, чтобы помочь ей. Он бил её и забирал все чаевые, которые она заработала за ночь.

Когда я подросла, моя злость перекинулась на неё. Потому что она и пальцем не пошевелила, чтобы спастись. А когда у меня появились сиськи и изгибы, то его внимание переключилось на меня…

— Всё скоро закончится, красавица. Он получит по заслугам, — Панк обхватывает мою руку, удерживая рукоять зазубренного охотничьего ножа. — Заставь его орать, как свинью.

Тот же терракотовый горшок всё ещё стоит на веранде, с мёртвыми цветами и увядшими сорняками. Я пинаю его, находя запасной ключ там, где когда-то оставила. Затаив дыхание, поворачиваю его в замке. Дверь скрипит на ржавых петлях, но монстр внутри слишком пьян, чтобы заметить.

Панк заходит первым, используя своё тело как щит. Я делаю резкий вдох, и знакомый запах ударяет в ноздри: дешёвое пиво, сигаретный дым и грязное бельё. Меня едва не выворачивает прямо в маску.

Я обхожу Панка, вглядываясь в ошметки своего детства. В эту тюрьму, которую я когда-то сменила на другую, потому что не смогла прикончить его с первого раза. Больше я такой ошибки не совершу.

Он развалился на своем любимом месте в обшарпанном коричневом офисном кресле, украденном с какой-то распродажи. Потный пивной живот свисает над резинкой боксеров. Я двигаюсь вперед как одержимая, сходя с ума от жажды крови. Лунный свет очерчивает его тело, подчеркивая вечную брезгливую гримасу на роже. Он не расслабляется, даже когда спит.

Я не спеша стягиваю его лодыжки пластиковыми хомутами. Затем то же самое проделываю с запястьями и намертво приматываю их к подлокотникам кресла, которое он так обожает. Кресла, в котором он сдохнет.

— Аккуратнее, — шепчет Панк.

Я киваю и прижимаю кончик лезвия к его горлу.

— Просыпайся, мудак.

Панк отвешивает ему хлёсткую пощечину.

Глаза Хэнка распахиваются, округляясь от ужаса при виде кукольной маски, уставившейся на него в упор.

— Какого хера?!

— Скучал по мне, Хэнк?

— Роксана? Ты, тупая сука... — он дергается вперед, но Панк хватает его за плечи и впечатывает обратно в кресло.

— Ш-ш-ш. Тебя никто не услышит. Помнишь? — я веду кончиком ножа по его вздымающейся груди. — Не это ли ты мне шептал, когда я ревела?

Его взгляд метнулся к Панку:

— Эта сука невменяемая! Не верь ни единому слову из её пасти!

Панк с силой вдавливает большой палец в правый глаз Хэнка:

— Еще раз назовешь её сукой, и я на хер выдавлю тебе глаз.

Вместе с булькающими криками из глотки Хэнка вырывается тошнотворная вонь застарелого перегара.

— Не сейчас, любимый. Ведь я хочу, чтобы он видел, что я с ним сделаю, — мой живот скручивает от сладкого возбуждения. Я провожу лезвием по его щеке, слизывая кровь, сочащуюся из глаза. Наслаждаюсь тем, как под ним начинает расплываться фиолетовый синяк.

— Ты, блядь, снова сядешь, Роксана. Но в этот раз уже не выйдешь, я об этом позабочусь, — заплетающимся языком бормочет он.

Я склоняю голову набок, жалея, что не могу увидеть себя его глазами.

— Думаю, что начну с твоих пальцев. Они вели себя очень плохо.

Адреналин бьёт по венам, когда я режу острой сталью указательный палец. Панк зажимает Хэнку рот, когда тот начинает визжать. Я не тороплюсь, с хрустом перепиливая кость.

— Вот так. Осталось всего девять.

Хэнк бледнеет и обмякает в кресле.

— Прости... Пожалуйста, хватит. Обещаю, я больше тебя не трону.

Я усмехаюсь и проделываю то же самое со средним пальцем.

— Слишком поздно, — его вопли оглушают, когда я отсекаю безымянный. — И я пришла не за извинениями. А за кровью. За местью. За искуплением.

И не останавливаюсь, пока от его руки не остается лишь кровавая культя. Я больше не Роксана Луна. Сейчас я даже не Рокси. А ученица Панка. Я JillChick22. Кукла, которую он распорол по швам. Но каждый фунт плоти, который я забираю у этого урода, сшивает меня заново, кусочек за кусочком.

— Он отключится раньше, чем ты закончишь со второй рукой. Пора кончать с этим, милашка, — приказывает Панк.

Я покорно киваю. Не из слабости или отсутствия воли, а потому что Панк единственный мужчина, которому я когда-либо подчинюсь. Я его сакральный сосуд. Свет, в котором его тьма может гулять на свободе. Осколки наших разбитых душ сложились в мозаику, которая была скрыта веками. Его фрагменты — мои, а мои — его.

Я прижимаю кончик ножа к горлу Хэнка, едва протыкая кожу.

— Твоё последнее слово, Хэнк?

Он сверлит меня своим единственным уцелевшим глазом.

— Ты всегда будешь только папочкиной подстилкой. Грязная, ёбаная...

Панк резко дергает мою руку на себя, вгоняя нож Хэнку прямо в кадык.

— Пожалуй, с тебя хватит, — рыча говорит он. Мы делаем это вместе: одним мощным движением прорезаем плоть насквозь, пока окровавленное лезвие не выходит с обратной стороны шеи.

Мое тело каменеет, мышцы сводит судорогой, пока я смотрю, как зверь из моих кошмаров издыхает прямо передо мной.

— А ты всегда будешь мертвецом, — шепчу я ему на ухо.