Страница 8 из 73
Глава 3
Каттегат. Пролив.
18 октября 1726 года.
— Господин Генерал-адмирал, иначе было никак? — голос Адмирала Александра Гордона, заместителя Корнелиуса Крюйса, прозвучал приглушенно в промозглом предрассветном воздухе.
Они стояли на набережной, где легкий туман еще цеплялся за мачты стоящих на рейде кораблей, словно призрачные руки, не желающие отпускать. Первый человек в Русском флоте после императора, генерал-адмирал не спешил отвечать на этот вопрос, его взгляд был устремлен куда-то поверх волн, к едва различимому силуэту «Наследник Петр Алексеевич» — его нового флагмана, новейшего линейного корабля.
Прямо сейчас внутри генерал-адмирала бушевала своя война, бескомпромиссная борьба за то, с каким настроением подойти к этому грядущему морскому сражению. С одной стороны, даже высшее командование флотом прониклось всеми теми новшествами, что в последний год обильной рекой поступали на русские корабли, преображая систему обучения канониров и штурманов.
С другой стороны… Но ведь это англичане… Их имя уже было синонимом морской державы, они славились тем, что в морских сражениях им не было равных на протяжении многих десятилетий. Их матросы знали волну как свой дом, их капитаны обладали неистощимым опытом. А там еще и голландская эскадра, которая в данном случае выступала союзницей Англии — опытнейшие мореходы, чьи корабли рассекали волны мировых океанов. Вся Европа признавала их морскую мощь. Стоит ли бросать вызов такой громаде, пусть даже Русский флот вырос и окреп?
Европа помнит, как могущественнейшая испанская империя некогда бросила вызов, казалось, что слабой Англии. Огромный испанский флот подошел к английским берегам и… нет его.
«Нам нужна такая же история!» — внутренне воскликнул Крюйс.
И все для этого было. Русский флот наконец-то начал ходить в море, а не только отписываться о невозможности сделать это из-за поломок и нехватки кадров.
Те же «качели» — не такое уж умудренное изобретение, но дававшее канонирам полное понимание того, что их ждет во время морского сражения, в условиях высокой качки, криков вокруг и оглушительных выстрелов, которые обязательно производили, не жалея пороха.
Карнелиус, присутствуя на таких тренировках, не мог не поражаться выдержке и хладнокровию матросов. Имитировались там и взрывы, наставники-офицеры надрывали глотки, выкрикивая приказы, пытаясь перекрыть оглушительный грохот и какофонию хаоса. Порой даже щепки бросали в матросов, тренируя устойчивость их и концентрацию внимания на бое.
Пусть еще не было таких слов, как «стрессоустойчивость» или выражения «доведение алгоритма действий до автоматизма», по факту именно это и происходило. Из рекрутов, вчерашних крестьян, ковалось стальное ядро будущих морских баталий.
А новые пушки… На флагмане генерал-адмирала стояли и усовершенствованные коронады, и новейшие корабельные «единороги», что били дальше и кучнее. Их ядра, казалось, летели с неистовой яростью, способные пробить борт любого линейного корабля. Да, всё говорило в пользу того, что Русский флот теперь не должен был ни перед каким иным гнуть спину или униженно отворачиваться, избегая боев.
— И всё же датчане решили оставаться нейтральными? — уже у самых лодок, на которых им предстояло отправиться к стоящим на рейде кораблям, спросил Гордон, его голос был полон скрытой тревоги.
Генерал-адмирал был неразговорчив. Он чувствовал в словах своего подчиненного не просто вопрос, а подспудную неуверенность во всем происходящем, в этом безрассудном, как казалось некоторым, вызове. И заниматься утешением, словно бы плаксивые женщины, грозный Адмирал, недавно словно бы получивший вторую жизнь, решив, что еще не всё, что мог, он осуществил в этом мире, лишь бросил презрительный взгляд в сторону Гордона. В этом взгляде читался холодный укор и требование немедленно взять себя в руки.
Гордон всё понял и замолчал, опустив глаза. Но неожиданно Генерал-адмирал решил напомнить непреложное правило, которое Александру Гордону должно было быть известно не хуже него самого.
— От того, насколько чувствует свою уверенность и силы командующий, такая сила и уверенность будет и у его подчинённых, — голос Крюйса был низким, но твердым, как корабельный дуб, и в нем прозвучал отголосок железа. Он шагнул ближе к Гордону, его взгляд пронзил заместителя. — Возьмите себя в руки, Александр. Мы уже доказывали, что умеем побеждать. А сейчас Русский флот сильнее, чем тот, который был при Гангуте, или при Эзеле. Теперь мы не просто ученики. Теперь мы — достойные соперники. И пусть весь мир убедится в этом.
С этими словами Генерал-адмирал повернулся и, не оглядываясь, решительно ступил в качающийся на волнах баркас, готовясь отправиться на свой флагман, навстречу неминуемой судьбе
Гордон замер, его лицо на мгновение исказилось, словно от пощечины. Он даже не попрощался по уставу со своим командующим, лишь крепче сжал кулаки, в которых эхом отозвались слова Генерал-адмирала. Ни единого лишнего движения, ни единого звука — он молча прыгнул в лодку, бросив решительный, полный вызова взгляд на матросов.
— Напрячься! Быстрее доставить меня на «Наследник престола Пётр Алексеевич»!, — его голос, обычно сдержанный, прозвучал с несвойственной ему резкостью, и гребцы дружно налегли на вёсла, рассекая темную воду, будто желая как можно скорее унести своего адмирала прочь от берега, от тяжелого взгляда Крюйса.
Новейший линейный корабль, всего четыре месяца назад спущенный со стапелей, гордо носил имя юного цесаревича, и теперь ему предстояло доказать свою мощь в настоящем бою
Корнелиус Крюйс, не тратя времени на раздумья о реакции Гордона, уже скоро прибыл на свой флагман. Гордон тоже был готов командовать своим правым флангом. Обновленный линейный корабль «Ингерманландия» встретил его скрипом снастей и гулом готовящейся к битве команды. Все были готовы…
— Подать сигнальные флаги! Готовиться к бою и начать построение по второй формации! — едва командующего подняли на веревках на палубу, еще не успели развязать крепления на подъемном механизме, а он уже отдавал приказы, его голос, привычный к штормам и сражениям, легко перекрывал шум ветра и моря. Не было и тени сомнения, лишь холодная, отточенная решимость.