Страница 31 из 73
— Знаешь, иногда мне кажется, что я здесь, как на качелях. В одну сторону качну — прогресс, новые мануфактуры, пчелы, школы повитух. В другую — суровая необходимость давить тех, кто готов грызть глотки ради личного обогащения. Но если я остановлюсь, если перестану быть тем самым хищником, о котором думал сегодня, меня просто сожрут. И тебя вместе со мной.
Маша вздрогнула, услышав это, но не отстранилась. Напротив, она прижалась плотнее.
— Ты не дашь нас в обиду. Я знаю. Ты ведь даже для кормилиц строгое расписание еды составил, чтобы сынишка рос крепким. Ты обо всем думаешь… даже о грецких орехах для лучшего грудного молока.
— Орехи — это важно, — усмехнулся я, стараясь перевести разговор в более легкое русло. — Медицина — это ключ. Если мы победим, нет… уменьшим, детскую смертность и научим людей элементарной гигиене, мы сделаем для величия империи больше, чем любая победоносная война. Знаешь, сколько жизней можно спасти, просто научив акушерок мыть руки до и после родов? Они пока смотрят на меня как на сумасшедшего, когда я требую «кипячения» инструментов, но эффект будет, я уверен.
Я поднялся вместе с ней, бережно поддерживая её под поясницу. Мы направились к дверям, где нас уже, верно, дожидались слуги.
— К черту совещания, — прошептал я ей на ходу. — Хотя бы на час еще задержусь с тобой. Пойдем обедать, Наталью Петровну позовем, ну и вторую Наталью. А то разбежались детки мои и внуки по своим дела и домам. А потом я расскажу тебе, как устроена медогонка. Уверен, ты будешь смеяться над тем, как примитивно мы раньше добывали этот дар природы.
Маша улыбнулась, и на мгновение в комнате стало так светло, что даже тени от тяжелых портьер показались мне не такими уж зловещими.
— Две Наташи — но все наши! — выдала каламбур Мария.
— Тебе только стихи писать, — усмехнулся я.
А потом в очередной раз подумал о том, стоит ли еще стихи внедрять и обогащать литературу русскую? Да, и я не только вспоминаю, я пробую сам писать стихи.
Дело в том, что… у меня получается. Нет, точно не так, как у Пушкина, или у кого еще из великих поэтов. Но образование, знание стихов, может и не научно, но интуитивно имея понятие размера, системы и структуры, метафор и образов…
На самом деле, люди будущего, даже средне образованы, были бы сильно удивлены, что они, как оказывается, гиганты мысли и образованнейшие люди. Исключение составляет только, наверное, знание иностранных языков, которые очень важны. Но в остальном…
И это благодаря Великим: Пушкину, Лермонтову, Тютчеву. Мы читали и учили наизусть их стихи, мы, в разной степени бездарности можем им подражать. Но что бездарно при сравнении с Великими, то великое при неимении с чем сравнивать.
Ведь сейчас на русском языке просто нет традиции стихосложения. Нет, уже есть. Я даю это. И продолжу давать, чтобы другие смотрели, читали, понимали, как можно, и пробовали. Тогда Державины, Давыдовы, Крыловы появятся куда как быстрее.
— Вороне Бог послал кусочек сыра… — решил я позабавить басней свою любимую.
А потом, чтобы усилить эффект, на обеде еще и о бездельнице стрекозе басню рассказал. Как смеялись обе Наташи, а как Маша… Что Михаил, бывший в люльке рядом с нами, стал сильно возмущаться, рыдать, на такое наше веселье.
Маша отправилась в университет… Надо же! Она стала причиной того, что мы не провели вечер вместе.
— Труженица ты моя, — отвесил я сомнительный комплимент, который можно было бы в этом времени по-разному понять.
Но Маша знала, что я ее никогда и ничем не обижу, принимала и сомнительные комплементы.
Ну а я решил провести все же еще одну встречу.
Вечер опустился на Петербург холодным, тяжелым туманом, который, казалось, просачивался сквозь щели дворцовых окон, принося с собой запах Невы и гари от бесчисленных печей. Я ехал в карете, чувствуя, как внутри меня постепенно гаснет «домашнее» тепло, сменяясь привычной ледяной собранностью.
Генеральный штаб встретил меня гулким эхом шагов по паркету и запахом сургуча, старой бумаги и табака. Курили здесь столько, что я уже думал, как это ограничить. Легкие людей, важных для России прямо сейчас подвергались уничтожению. А мне было бы желательно, чтобы первые штабисты империи еще пожили и передали свой опыт молодым.
Я ехал посмотреть на одного человека. Мой гость, тот самый турецкий артиллерист, что попил нам крови и отсрочил окончательный турецкий разгром, был уже там. Его привезли как ценный трофей, но обращались с подчеркнутым уважением — офицерская честь в этом веке все еще что-то значила, даже если ты был в мундире противника.
Он стоял у окна, высокий, худощавый, с холодным, проницательным взглядом человека. Когда я вошел, он вытянулся, но в его поклоне не было раболепия — только холодное признание иерархии.
— Ваше Величество, — произнес он на ломаном, но вполне понятном французском.
Да, вне зависимости от моего желания, этот язык все же входит в права главного международного.
— Подойди, — приказал я, кивком указывая на бумаги. — Мне не нужны твои клятвы верности. Мне не нужно, чтобы ты предал свой султанат. Мне нужно, чтобы ты сейчас, как профессионал, взглянул на это. Без лести. Без страха перед плахой. Скажи мне, где ты видишь слабость?
Я предоставил ему карты-схемы выгодного расположения русской артиллерии в зависимости от рельефа местности, противника, других факторов.
Я наблюдал за этим человеком. Это был риск — выложить перед врагом наши карты. Но в том-то и была прелесть этой игры: иногда лучший способ узнать прочность своей крепости — это спросить у того, кто планировал её штурм.
Артиллерист, предпочитавший, чтобы его звали Мехмед-Паша, подошел, склонился над столом. Его пальцы, длинные и тонкие, зависли над схемой лафета.
— Вы пытаетесь достичь мобильности за счет облегчения конструкции, — начал он, и в его глазах промелькнул азарт, на секунду вытеснивший угрюмость плена. — Но при таком угле возвышения… металл не выдержит вибрации при залпе. Ваша отдача разнесет ось через десяток выстрелов. Вы стремитесь к точности, мой Государь, но теряете живучесть. В войне вы будете иметь самую точную пушку, которая выйдет из строя в самый ответственный момент боя.
Я прищурился. Это был ум. Страшный, холодный, конструкторский ум. Он видел именно то, что упустили наши мастера, погрязшие в подобострастии.