Страница 89 из 106
Кажется, в 1971 году неожиданно позвонил директор Армтага А. Хачикян и сказал, что ему придется отказать мне в работе. Но так как это не его воля и я работаю хорошо, то он не станет подписывать приказ до тех пор, пока я не найду другое место, на которое он оформит перевод, поскольку для будущей пенсии важно не иметь перерыва в работе. Я не очень ясно поняла причину, говорил он невнятно. А недавно, уже в 1993 году, из Еревана позвонил А. Хачикян, хотел прочесть главу обо мне в своей книге воспоминаний. Прочитал, как познакомился, как взял на работу, что-то еще о моей жизни, и вдруг я слышу, что его вызвал Леонид Замятин - в то время генеральный директор ТАССа - и потребовал, чтобы меня убрали с работы. Начал с экономии фонда зарплаты, но это не убедило Хачикяна, тогда сказал открыто, что фамилия «Микоян» в прессе не должна появляться. Некоторое время по распоряжению Хачикяна я действительно стала подписывать материалы просто «соб. корр. Арменпресс в Москве». Однако позже Хачикяну позвонил первый секретарь ЦК КП Армении Антон Кочинян, с которым у меня были близкие отношения, и сказал ему, что из Москвы требуют моего снятия и что, если он не хочет, чтоб ему снесли голову, то придется как-то мягко меня отстранить. Сейчас я вспоминаю неясные для меня тогда слова Постникова - заместителя генерального директора ТАССа: «Я хлопотал, думаю, тебе не надо беспокоиться».
Теперь, по прошествии многих лет, мне становится понятной, хоть и не до конца, причина снятия с работы. Понятно и странное поведение Замятина, когда мы где-то встретились на приеме у А. Громыко в честь министра иностранных дел Люксембурга. Мой муж В. Кухарский, заместитель министра культуры СССР, был приглашен с супругой. Мое место за столом оказалось между послом Люксембурга и Л. Замятиным. С послом у нас зашел оживленный разговор. Я попросила рассказать о Люксембурге. Запомнилась фраза: «Если, пролетая над СССР, уронить вниз Люксембург, он затеряется в обширной территории вашей страны». А Замятин сидел, отвернувшись к жене, и я понимала, что ему наше соседство некомфортно.
В 60-70-е годы тоска довольно часто посещала меня. Спастись от нее пыталась поездками в Ереван, возвращавшими к жизни, и самоанализом, который мне очень помогал. Помню, в какой-то из приступов полного бессилия и чувства безысходности я написана себе «программку» того, что могло помочь мне выбраться из кризиса. Как соскользнувший альпинист, я обязана была вернуться, взобраться обратно на гору. Писала, с огромным трудом вспоминая, что должно быть главным в человеке, какой стержень должен держать меня. Сейчас не верится, как много сил тратила на поиски важных, с моей точки зрения, понятий. В программке первый пункт - доброжелательность.
Несложившаяся личная жизнь во втором браке, несовместимость наших характеров, мировоззрений привели к глубокой трещине, которая нас с мужем разъединяла все больше, пока не образовалась пропасть, заполненная пустотой. Расставаться было трудно, еще сложнее оставаться вместе.
Моя дочь, человек светлый и глубоко верующий, дала мне проповеди митрополита Антония Сурожского, главы русской Церкви в Англии. Тогда это были неизданные рукописные записи, теперь уже есть книги. Его мысли о необходимости терпеть, быть терпимым очень мне помогли. Я читала, впитывала мудрость, груз медленно отпускал мои плечи, и я могла продолжать жить, стараясь понять, прощать, смиряя себя и набираясь терпения, мысленно я благодарила владыку Антония и удивлялась глубине его простых истин, ясности их разъяснений. В 1993 году я попаду в Лондон и, встретив в храме Антония, поблагодарю его за ту давнюю помощь, за школу, которой стали для меня его проповеди. Он при встрече поразил меня своей спокойной, скромной доступностью, удивительной простотой. В сером гладком монашеском платье, только ряса подпоясана узеньким кожаным ремешком. Врач по образованию, племянник композитора Скрябина, участник Сопротивления во Франции, владыка Антоний производил большое впечатление. Поразительная духовность, доброта и интеллигентность. А речь и простая, и глубокая, ведущая вдаль за его мыслью редкой глубины. Ясность и простота в разъяснении сложных понятий, доброжелательность и редкая сила духа остались на всю жизнь в памяти, в душе. Если бы можно было встречаться с ним регулярно, если бы не расстояние и дорожные сложности, то было бы огромным счастьем слушать его всякий раз, когда душа ищет Бога. Как замечательно, что есть такой человек и мне довелось ощутить радость общения с ним! Благодарю Господа.
В той поездке в Лондон я посетила православный монастырь в Эссексе, познакомилась с работами Юнга, было много встреч, разговоров и размышлений.
Имя Георгия Константиновича Жукова широко известно со времен Отечественной войны 1941-1945 годов. Полководец, главная фигура в осуществлении Победы. Я видела его на парадах - крупного, крепко сбитого, в полном военном облачении. Но сложилось так, что мне довелось близко знать его семью как первую, так и вторую.
С моим мужем Алексеем в Германии служил в штабе Юра Василевский, сын начальника Генерального штаба Советской армии, крупнейшего штабного военачальника маршала Василевского. Женат Юра был на дочери Жукова - Эре. В то время мне приходилось часто бывать в квартире Жуковых на улице Грановского, в большом красивом доме начала века, в котором жило высокое начальство (ныне, как и дом на Серафимовича, облепленном памятными досками-надгробиями тех, кто там жил и умер).
К концу 50-х - началу 60-х годов маршал Жуков вторично оказался в опале. (Первый раз это случилось при Сталине.) Считали, что он планировал свержение Хрущева. Об этом узнала Фурцева, тогда член Президиума и секретарь ЦК КПСС, и сообщила Хрущеву. Когда после зарубежной командировки Жуков возвращался в Москву, его на аэродроме ждали машины с сотрудниками КГБ. Дочери и зять догадались, что что-то готовится, быстро сели с ним в его машину и намеками дали понять о возникшей проблеме. С тех пор его имя в печати не упоминалось и рабочее положение изменилось.
От своей жены Жуков к тому времени совсем отдалился. В огромной квартире на Грановского не жил - у него была любимая женщина, Галина Николаевна, от нее родилась дочь Маша, и он жил с ними. Изредка заходил в старую семью, в основном взять что-либо из памятных вещей.