Страница 8 из 106
У моря, напротив бульвара, на улице Ниношвили жили друзья моей бабушки Нины Спиридоновны - Фомичевы, удивительная пара. Глава семьи в прошлом так же, как и отец мамы, военный юрист, был нелюдим, часто болел, и потому весь дом был на его жене-красавице Ольге Ниловне - талантливой, яркой женщине. Кажется, в молодости, до замужества, она играла в театре. Ольга Ниловна никогда не унывала и старалась приспособиться к новой жизни, как бы не замечая тех изменений, которые произошли. У нас дома есть фотографии из ее «прошлого» - снимок после свадьбы: молодой статный офицер и Ольга Ниловна, беззаботная, томная, изящная, окутанная мехами. Сразу после революции они собирались уехать из России от большевиков, но застряли в Батуми. С ними остался денщик, который всю жизнь верно служил этой семье. Помню, как он колол дрова у них во дворе.
С Ольгой Ниловной связана и моя первая елка - в Батуми в 1935 году, тогда ее только разрешили в СССР, впервые после революции. (Она была запрещена как буржуазный предрассудок.) Трудно представить, как продуманно, извращенно относились ко всему прошлому идеологи коммунизма. Что плохого в празднике с наряженной елкой? Но нет, и здесь искали подрыв режима. Большого труда стоило разрешить елку, если не ошибаюсь, это была заслуга Постышева - был такой партийный деятель. Его расстреляли в 1939 году.
Мне удалили аппендицит, я вернулась из больницы, а у нас в доме в гостях Ольга Ниловна, энергичная, веселая, мастерит что-то невероятное. Большая красная блестящая звезда-верхушка из крашеного картона, оклеенного битыми стекляшками, смешные клоуны из яичной скорлупы, тонкие балерины - гуттаперчевые куколки в ярких пачках, орехи, мандарины в красочных гирляндах бумажных цепей... Эта была самая красивая елка в моей жизни!
Мама воспитывала меня по-спартански - никакой собственности. На праздник, когда пришли гости, мама подвела к елке маленькую дочку врача Макацариа, сделавшего мне операцию, спросила, какая игрушка мне больше всего нравится, я показала на балерину в белой пачке, мама сняла ее, дала мне в руки и сказала: «А теперь подари ее этой девочке».
Эти памятные щемящие ниточки тоже не рвутся и остаются на всю жизнь как части самого важного... Образ Ольги Ниловны тоже остался в памяти символом высокого духа, доброты, обаяния, веселой общительности и человеческой личностной особенности. У нее было три дочери с трудными судьбами, Шура, Ирина и Галя, внучки, среди них и красивые, и талантливые, но светящихся, как Ольга Ниловна, не было.
Уже после первого издания моей книги «С любовью и печалью» неожиданно получила дневник Ольги Ниловны от ее внучки Ирины.
Мама - энергичный и легкий человек, тогда в Батуми ей было двадцать три-двадцать четыре года. Когда я болела, она, уходя утром, оставляла мне карту страны, мы намечали с ней разные города, куда надо было бы поехать, и к ее возвращению с работы я рисовала ей маршруты, дороги, так с ней раньше играл ее отец. Мама делала мне маленькие макеты ландшафтов - склеенные картонные горы, между ними крашенные синим стеклянные озерца, желтые полоски дорог.
В 1936 году все в стране у нас были озабочены Гражданской войной в Испании и беспокоились об испанских детях, которых, спасая от войны, вывозили в нашу страну. Я ходила в синей шапочке - символе республиканской Испании. Как-то мама сказала: если я хочу помочь испанским детям, она даст мне десять рублей, которые оставляла на мой день рождения, а я могу их отдать в фонд испанских детей. Я была счастлива и горда, никакого лучшего подарка не хотела.
Мама нас не баловала, жили мы просто, и в быту излишеств не было. Меня учили сначала французскому языку, потом немецкому в детском саду, с пяти лет начались уроки музыки, и были еще книги, в которые я окунулась с того же возраста.
Как-то в пять лет меня очень заинтересовало, что происходит с морем во время дождя. В Батуми дожди шли часто, а море было недалеко - через два квартала от нашего дома. В один из дождливейших дней мама взяла зонтик, и мы под ливнем пошли к морю. Крупные капли падали в воду, и круги расходились, как в луже. Долго пристально смотрела на воду, будто там был какой-то секрет. Чего я ждала?
Многое помню о том периоде жизни, но обо всем не расскажешь. И вымощенные кирпичом уютные дорожки во дворе дома, поросшие особым «батумским» мхом; впервые замеченная красота захода солнца над морем по дороге в Махинджаури; маленькие свежезеленые листочки на кустах чая в саду и на даче, которые мы собирали и сдавали общественным сборщикам «урожая». Помню отца за рулем двухместной красной машины, сзади откидывалась крышка, и там было тоже сиденье, куда сажали меня, а впереди молодые, веселые мама и папа. В выходные дни мы ездили «кататься», так я видела строительство лимонария (оранжереи для лимонов, папиной мечты), бамбуковые рощи. Машину эту подарили папе от имени первого каравана репатриантов-армян, приплывших на пароходе в Батум, а оттуда поездом отправлявшихся в незнакомую далекую Армению. Машину он отдал в гараж обкома партии, а сам иногда пользовался ею, так как очень любил сидеть за рулем.
В период своей работы в Аджарии отец с группой специалистов-агрономов и строителей на несколько месяцев был командирован за рубеж, в страны, где схожий с Аджарией климат и где разведение субтропических культур имеет давние традиции. Группа посетила Италию, Францию, Алжир, Флориду. Вот после этой поездки и началось энергичное осуществление мечты отца - сооружение лимонария для лимонных саженцев, чайных плантаций и многого другого.
Константин Паустовский написал книгу «Колхида», прообраз ее героя - мой отец. В 1935-1936 годах вышел в приложении к журналу «Огонек» сборник «Советские субтропики», там Михаил Кольцов написал о папе статью, подчеркивая его энергию, преданность как промышленному развитию субтропических культур, так и созданию новой жизни для жителей Аджарии. У меня есть папина брошюра о субтропиках, о виденном в Европе и о том, что необходимо делать дальше в Аджарии.
Группа специалистов, вернувшись домой, привезла в подарок детям города, в детский парк, копию итальянской скульптуре, купленную на свои деньги, а в память о поездке отец привез деревянную музыкальную шкатулку, которая играла мелодию «О Sole mio». Я такие потом видела на Капри.