Страница 7 из 106
Марго - ей было восемьдесят лет - умерла в Тбилиси в конце 60-х годов, после рабочего дня зайдя к моей маме, на улицу Чонкадзе, дом 14, где она была участницей и свидетельницей долгих лет драматической жизни нашей семьи. В тот вечер все были рядом - и моя мама, и моя сестра, любимые Марго маленькие сыновья моей сестры.
Невозможно ее забыть: редкая заботливость всегда отличала эту добрую женщину. Уже после смерти тети Нины, когда бы я ни приезжала в конце 50-х - начале 60-х годов и ни заходила к ней, домашний уют ее комнаты приносил ощущение покоя и основательности. Она сразу начинала угощать всегда имевшимися в запасе традиционными сладостями своего приготовления.
Марго была одной из тех удивительных женщин, которыми отличалось патриархальное общество прошлого: трудолюбивая, обязательная, заботливая и преданная. Пока она была жива, я всегда в Москве к 25 декабря получала посылку с приготовленными ею вареньем из маленьких баклажан, арбузных корочек, чурчхелами (орехи, нанизанные на нитку и сваренные в густом виноградном соке) и козинаками (орехи, сваренные в меде). Все всегда мастерски и тщательно ею готовилось. Такой была Марго в быту и на работе. Последний год жизни моей тети Нины Марго жила ее проблемами. И ее ранняя смерть вслед за мужем была для Марго трагедией.
Отец мой, Артем Геурков, после гимназии был арестован за участие в работе большевистского кружка вместе с другом Гришей Арутиновым, будущим мужем сестры Нины. Родители Гриши во время ареста от него отказались: отец, владелец лавки, сжег одежду сына на базаре, чтобы все видели.
В тюрьму к ним ходила только Нина. Освободили их по ходатайству директора гимназии как лучших учеников выпускного класса.
В 1921 году в Грузии после прихода Красной армии установилась советская власть. Отец через некоторое время стал секретарем Телавского райкома партии большевиков. В то время эта должность была связана не столько с политикой, сколько со строительством новой жизни. Со слов телавских старожилов (в 60-х годах записала их воспоминания), простые люди ему доверяли, зная его редкую честность, энергию и доброту.
В Телави отец продолжал жить в фамильном четырехкомнатном кирпичном доме, который построила его мать после пожара. Две комнаты оставил старшему брату, а вторую половину передал райкому (конечно, без бумаг) - для квартиры секретаря. Пока он работал, так и было, но позже, когда стали присылать секретарей из Тбилиси, потребности возросли, партработники стали жить лучше и двух комнат в небольшом доме им, естественно, не хватало. Партработникам предоставили новые квартиры, а дом отца так и остался навсегда разделен пополам - две комнаты у моей двоюродной сестры Гаянэ, а в тех двух, когда-то отданных райкому, давно живут чужие люди.
Как отец, так и Гриша Арутинов, который после отца в 1924 году также работал на этой должности, хорошо знали деревню, ее проблемы. Кахетия - это прекрасные виноградники, великолепное вино, пшеница, лучшая в Грузии. Отец жил будущим - я помню дома фотографии строящегося моста, стадиона, больницы, гостиницы.
В 1926 году отец стал учиться в Москве в Научном автомоторном институте (НАМИ). Когда я родилась, меня думали назвать Гаянэ, в честь телавской бабушки, матери отца, но потом решили, что пришло новое время - новая эпоха, все должно быть новым, и назвали меня Нами, благо это совпадало с грузинским словом «роса» - «утренняя росинка» - «дилис нами».
По возвращении из Москвы отец работал в Тбилиси в трактороцентре, и довольно скоро его направили (как тогда говорили) в Аджарию первым секретарем обкома партии и одновременно начальником Колхидстроя (там осушались болота, боролись с малярией).
Мы с мамой жили то в Тбилиси, пока она училась, то в Батуми. Когда в 1932 году мама окончила институт, она начала работать около Батуми, на Зеленом мысе, в Ботаническом саду агрономом. Это был удивительный заповедник, созданный, кажется, академиком Вавиловым. Я проводила там часто целые дни. До сих пор перед глазами зеленые листья папоротника с коричневыми мягкими семенами, в парке японские уголки с карликовыми деревьями, дугообразные бамбуковые мостики с небольшими каменными тумбами-пагодами, высочайшие деревья, обвитые лианами, - все это было в прекрасном состоянии, порядок соблюдали энтузиасты. Помню дорогу из Батуми на Зеленый мыс и дальше, в чудесное дачное место Махинджаури, где летом мама собирала всю семью - свою бабушку Марию Александровну, свою маму с младшей дочкой. Эти солнечные, голубые на зеленом фоне, спокойно-счастливые дни всегда живут в памяти.
Отца видела редко, он много работал, то в Поти, то в Чакве, то в горах - под его руководством за это время был благоустроен город Батуми, построена набережная, осушены болота Колхиды. Построили лимонарий, разбили чайные плантации, осуществили массовые посадки мандариновых деревьев. Центральная улица Батуми разделилась газоном из ярко-красных калл, ухоженный бульвар завершала белая колоннада на берегу моря.
Отец был первым лицом в Аджарии, но этого не ощущалось, так как жили мы скромно, хотя его должность предполагала определенные блага, занимали одноэтажный четырехкомнатный особняк на улице Энгельса, каких тогда было еще много в Батуми (там до революции оседали царские чиновники и военные), а летом жили в Цихис-Дзири на прекрасной даче у моря, больше никаких особых «благ» не помню.
Рядом был детский парк с пароходом, которым управляли сами дети. Справа через улицу, в таком же домике с зеленым садом, как и у нас, жила дама «из бывших», она преподавала музыку. Меня тогда поражала ее пунктуальность: она выходила гулять в строгом черном красивом наряде, с белым шпицем на поводке, всегда в одно и то же время, в любую погоду. Дама своим обликом, образом жизни вызывала у меня особое чувство уважения и тайного любопытства.