Страница 79 из 106
Был у Генриха еще один номер: деньги лишние ни у кого не водились, а хотелось пойти и на футбол, и на концерты. Как-то в консерватории в Большом зале должен был состояться интересный концерт. Генрих, артист по натуре и по профессии, сделал какое-то особенное выражение лица, походку, создал образ человека из тех, кого билетерши привыкли пропускать, не смея просить показать билет (большой «чиновник»), и, проходя мимо контролера, у входа серьезно спросил: «Дмитрий Дмитриевич уже прошел?» (Это о Шостаковиче.) Билетерша сказала: «Нет». - «Передайте ему, что я уже здесь». Мы смотрели на эту сценку, на важный, но удивительно естественный новый образ и еле сдерживались от хохота.
Генрих умирал от рака. Жил он в семье второй жены, красивой русской женщины Марины. Он лежал дома - в том здании на Старом Арбате, где позже разместилось Министерство культуры СССР (в эту переделку бессмысленно была ухлопана масса денег). Марина позвонила мне и сказала, что Генрих очень хочет почувствовать вкус севанской форели, есть он уже не мог, но хотя бы прикоснуться. Я имела возможность заказывать продукты на спецбазе, живя в семье члена Политбюро, достала, принесла. Мы с Мариной стояли в коридоре, и я не знала, как войти в комнату, что сказать Генриху, милому дорогому другу который был при смерти. Как посмотреть на него? С напряжением я приоткрыла дверь. Генрих, исхудавший, с улыбкой говорит мне: «Ты знаешь, тебе очень идут подкрашенные глаза, как это ты раньше не сообразила их красить», и сразу стало легко и просто. Он уже быстро уставал, и я скоро ушла.
Сколько смешных эпизодов Генрих рассказывал и показывал из работы на киностудии - он был ассистентом С.А. Герасимова в «Молодой гвардии», режиссером фильма «Три плюс два», в ранней молодости работал стажером в Ереване в Драматическом театре имени Сундукяна. То был период розыгрышей, веселья и остроумия. Вместе Генрих и Арно, перебивая друг друга, блистали остроумием и заражали им всех. Это передавалось и Майе Плисецкой, которая изумительно изображала отца жены Арно, Терезы. Он осторожно заглядывал в комнату, где мы сидели за столом, ели, немного пили и очень много смеялись, медленно обведя глазами всех нас, осторожно скрывался за медленно закрывающейся дверью. Я до сих пор помню веселый хохот Робика (Родиона) Щедрина и его голос, обращенный к Арно Бабаджаняну: «Арноша». Какое счастье - дружба таких блистательных, талантливых людей! Мы были молоды, счастливы и веселы.
Как уже писала, Родиона Щедрина знала с 1957 года, когда мы с Алешей поехали в туристическое путешествие по Египту.
Поскольку работа моя была всегда связана с музыкой, то Щедрина встречала и позже, когда беззаботность юношеской дружбы отошла. Помню премьеру его оперы «Мертвые души» в Большом театре - была неожиданная музыка, очень глубокая, саркастичная. У меня сохранились программка с теплой надписью и ответы на вопросы по опере, написанные Робиком, Родионом Константиновичем. Прекрасный балет написал он и по музыке «Кармен» Бизе, который танцевала Майя Плисецкая, его жена. В балете была сосредоточена квинтэссенция смыслового сюжета, характера Кармен, ее драматической судьбы. Балеты «Чайка», «Анна Каренина» - созданы для Плисецкой. Меня поразили его последние произведения, которые я слушала в Москве, глубокие и трагичные. На премьере в Большом зале консерватории я пошла его поздравить и поблагодарить, спросила: «Откуда такая трагедия?». Он ответил: «Это живет во мне».
Почему-то запомнились самые разные эпизоды встречи на маленькой даче Плисецкой и Щедрина под Москвой в Снегирях, в деревянном домике с погребом под лестницей, полным вкусных напитков. Готовила еду бывшая няня Робика, перешедшая от матери вслед за ним в новую семью. Много веселых шуток было связано с историями ее жизни. Робик был прекрасным другом - так чувствовала его я. Помню его рассказ о том, что он любит один на машине уезжать из Москвы к реке, ездить к храму Покрова-на-Нерли, там он ощущает высокий покой, отдыхает душой.
Работая в Агентстве по авторским правам в 70-х годах, я попросила Щедрина принять дома главу немецкого издательства Ганса Сикорски и представителя американской фирмы «Макмиллан». Во время прекрасного ужина гости были ошеломлены присутствием двух великих - Майя сидела за столом, в платье от Кардена, хозяева рассказывали много интересного для гостей. Провожая меня на машине до дома, Робик спросил: «Ну, ты довольна? И Щедрин, и Плисецкая...» Он понимал, что это важно для моих зарубежных коллег, а значит, и для меня в дальнейших рабочих контактах.
Давно его дорога ушла далеко. В 1993 году, зимой, я ночью слушала радио «Свобода», говорил Щедрин. Так захотелось взять трубку и позвонить ему в Мюнхен, вспомнились дружба, молодость и мое постоянное восхищение им. Много было причин для нашего внешнего отдаления, но добрые отношения всегда оставались. Я люблю его.
С Майей Плисецкой - уникальной балериной - мы были знакомы с 1952 года. Только ей одной были свойственны особые линии рук, движения пластичные и энергичные, увидев однажды на сцене, трудно забыть ее облик. К сожалению, человеческие качества прямо противоположны ее яркому дарованию.
Как странно, что судьба Плисецкой сложилась не так благополучно, как этого заслуживал ее редкий талант. Мятущаяся в молодости, она такой и оставалась многие годы. Я помню ее восторженные рассказы о Лиле Брик и поклонение ей, а позже воплощение этого встретила в художественной поэме - в фотоальбоме кинорежиссера С. Параджанова, который говорил, что дух Лили Брик продолжает жить в Майе. Помню работу над первым фильмом о ней Василия Катаняна (кинорежиссера, сына исследователя Маяковского, мужа Лили Брик). Она сама вкладывала в работу над фильмом много сил, ей хотелось массового признания.
Актерская жизнь очень непроста. А к Майе легко было придраться: отец - враг народа, влюбчива (тогда это считалось негативом), с трудным характером.
Помню, когда она уже была женой Щедрина (жили они на улице Горького, в доме Большого театра), тогда мы часто виделись. Она позвонила мне, сказала, что я должна срочно приехать с детьми. Ей прислали, кажется из Англии, двух маленьких собачек, которых она сразу же собиралась отдать матери. Майя хотела, чтобы дети посмотрели на чудных щенков. Плисецкая не могла себе позволить думать о ком-либо или заботиться о собачках - ее целью была работа, работа и только работа. Она хотела признания своего таланта полностью, боролась за это.