Страница 48 из 106
Из Армении С. Товмасян уехал послом СССР в какую-то богатую золотом южноафриканскую страну. Больше я его не видела. Но добром, к сожалению, вспоминать не могу, так как его полная бездуховность, трусость, мстительность проявились еще в годы, когда дядя после снятия стал работать директором совхоза в селе на границе с Турцией.
Дядя был серьезно болен - удален желчный пузырь, остались хронические боли поджелудочной железы после неудачной операции, сахарный диабет. Внимания на свое здоровье он не обращал, за диетой строго следила жена, поездки в день два раза в открытом газике ухудшали здоровье, но увлечен он был очень - у меня сохранились карты совхоза, записи, проекты. Он провел туда за время работы хорошую дорогу для вывоза готовой продукции. Совхоз занял первое место во всесоюзном соревновании, был отмечен переходящим знаменем (отличие того времени!). Успех (естественный) совхоза - участка крошечного после многолетнего опыта государственной работы - вызвал раздражение руководства республики, в результате был снят с работы министр сельского хозяйства республики Енок Казарян (будто бы своим успехом Арутинов обязан ему). Совхоз после ухода дяди перестал существовать.
Дядю в 1955 году вызвали в Москву для новой проверки в комиссию партконтроля. Кстати, в Москве после очередного допроса в комиссии (кажется, у Шкирятова) дядя сказал мне: «Вот в такой день твой отец покончил с собой». Опять за дядей не нашли грехов. Отпустили. 29 ноября, в День советской Армении, который тогда считался праздником, на лестнице в двухкомнатную квартиру дяди в Ереване стояла очередь знакомых и незнакомых людей, пришедших чокнуться с ним рюмкой. Звонила из Москвы, и он сказал: «Нам, наверное, придется уехать из Армении». Бывая в Москве, он привозил мне план их маленькой квартирки, которую с любовью и уютом, как всегда, для него создавала тетя. Уехать пришлось. Практичностью Арутинов никогда не отличался, позвонил брату в Тбилиси, попросил найти кого-либо, кто хочет обменять две комнаты в Тбилиси на Ереван. Желающий нашелся, они собрали вещи с помощью моих друзей и сотрудников совхоза и переехали в Тбилиси по указанному адресу на улице Энгельса. Две комнаты на первом этаже старого дома оказались частью в прошлом большой квартиры, двери коридора выходили на длинный открытый балкон, опоясывающий П-образный дом со двора; в конце балкона были общий туалет с умывальником и общая кухня.
Первый год прошел трудно, работу найти Арутинов не смог, всюду отказывали, а В. Мжаванадзе - тогда первый секретарь ЦК партии Грузии - честно признался: «Боюсь гнева Хрущева». Бытовые неудобства родные терпели. Летом я их отправила в Сочи в санаторий ВЦСПС, а за это время в квартире верная Марго начала ремонт. Помогала мама. По нашей просьбе горсовет (им тогда руководил М. Георгадзе, в будущем секретарь Президиума Верховного Совета СССР) разрешил выделить на лестничной клетке кусок для ванной и туалета, которые соприкасались со спальней, в коридоре вставили двери и сделали свою кухню, материалы по государственной цене помог достать горсовет. Вернулись родные в квартирку, где была привычная атмосфера разумного уюта: много книг (полки сделали из досок ящиков, в которых везли вещи из Еревана), как всегда, белая крахмальная скатерть и салфетки - все чисто, обжито. Однако работы так и не было.
Жить им становилось все труднее - продавали вещи: бурку, теплый, подбитый овчиной казакин, в котором дядя ездил зимой в районы. Жили очень экономно, но привычно: на еду и раньше никогда много не тратили. Несколько месяцев назад я стала посылать из Москвы деньги, муж мой был уже полковником. Дядю сразил тяжелый инфаркт, в Тбилиси он лежал долго в больнице. Я приехала, когда его продолжали частно лечить дома - ежедневные уколы строфантина не оставили живого кусочка на венах. Болели руки. Вечерами ласково поглаживала кисти его рук, смазывая пальцы китайским пчелиным ядом. Он радовался и говорил: «Я так спокойно засыпаю, то ли эта мазь помогает, то ли твои ласковые пальцы». Ноги отекали у дяди все больше, увеличивалась сердечная недостаточность.
Вернувшись в Москву, говорила со свекром, просила совета, надеясь, что разрешат хотя бы пенсию по инвалидности (дяде было пятьдесят пять лет). Он резко отмахнулся от меня: «Неужели не понимаешь? Я не могу ничего сделать, Хрущев против Арутинова». Тогда я обратилась в комиссию по персональным пенсиям. По-моему, ею руководил некто Мурашов. Так как официально дядя был членом партии с 1919 года - тогда это называлось дореволюционный стаж, всю жизнь работал по партийным поручениям, имел четыре ордена Ленина и был снят с должности с банальной резолюцией - за неправильный подбор кадров, то он формально имел все права на пенсию, не имея работы и будучи тяжелобольным. Долго шли мои переговоры с комиссией по пенсиям, это была, видно, для них тягостная проблема. Но в конце концов в середине 1957 года пенсию определили по самой низкой шкале - сто рублей, в то время как у члена партии самая низкая пенсия была сто двадцать рублей.
Летом я привезла дядю в Москву лечиться - ходить он не мог, отекли ноги. На аэродроме у самолета его ждала санитарная машина. В Кремлевской больнице на улице Грановского дядю привели в течение месяца в лучшую форму - он стал ходить. А в это время я встретила Е.А. Фурцеву, тогда она была секретарем ЦК партии, кандидатом в члены Президиума ЦК. Мы сидели рядом на футболе, и Екатерина Алексеевна меня спросила, как и где Арутинов. Я ответила, что он не может получить работу, серьезно болел, сейчас поправляется, но впереди снова тупик - работы нет. Она возмутилась, сказала, что это безобразие, и пообещала помочь. На другой день я была у нее в кабинете на Старой площади, она пошла к Суслову, не знаю, как она убедила его обойти Хрущева. Во всяком случае, по распоряжению Суслова, в сентябре дядя получил назначение заведующим отделом Госплана Грузии. Счастливый, еще не полностью оправившись от болезни, он вышел на работу. В начале ноября в Тбилиси был тяжкий грипп, дядя им заболел. 7 ноября, в день его рождения, утром он был без сознания, днем пришел в себя, 8-го снова потерял сознание и 9 ноября 1957 года в пятьдесят семь лет, его не стало.
Ко дню рождения друзья его юности из Кахетии прислали вино, фрукты - они любили его, знали о долгой болезни и о том, что наконец есть работа, которую он так долго ждал.