Страница 27 из 106
Подруги школьных лет были и остались моими самыми близкими друзьями на всю жизнь. В небольшом классе музыкальной школы училось человек восемь, мы все очень дружили и никогда не пропускали занятий, не столько потому, что любили музыку, сколько ждали встреч в школе, бесконечных разговоров. Были и шалости, и драмы...
В годы войны (6-10-й классы) мы, ученики музыкальной школы, помогали медсестрам в госпиталях, выступали с концертами - я читала раненым стихи К. Симонова «Жди меня», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины» и др. Симонова тогда мы любили.
После войны Константин Симонов приезжал в Ереван. Вся молодежь мечтала увидеть и услышать его, он выступал в Ереванском университете, мы туда не попали. Один из наших старших друзей Юра Ерзинкян, учившийся в Москве у кинорежиссера М. Ромма, пригласил известного поэта на ужин к своим родным. Гость пришел с какой-то девицей из Москвы, она хихикала, он ее обнимал при всех, что нас поразило. Я принесла две маленькие книжечки его стихов с просьбой надписать. Надписи есть (хотя моей любви к его стихам уже нет): «№ 1 см. № 2», «№ 2 см. № 1» - так надписал эти книжечки наш кумир, высокомерно над нами посмеиваясь.
Любимый поэт нас очень огорчил.
Мы в годы войны видели много самых разных людей: от раненых солдат, благодарных за малость, которую давали наши выступления, до таких великих музыкантов как профессора Московской консерватории К. Игумнов, Г. Гинзбург. Они присутствовали на наших школьных концертах, переходных экзаменах, слушали, кто как играет, и никогда не были к нам снисходительны, как к провинциалам, показывали, как надо исполнять, на что обращать внимание, серьезно беседовали о музыке. Григорий Гинзбург, прослушав «Ноктюрн» Чайковского, сказал мне после школьного концерта: «Этот ноктюрн как будто написан для такой девочки, как вы». Его похвала до сих пор придает мне силы.
Литературой тогда увлекались многие мои друзья. В школе имени Пушкина преподавала эвакуированная из России молодой педагог Седа Аветисян. Мы, ученики разных школ, собирались у нее в университетском общежитии (с 2001 года здесь гостиница, я в ней живу, а Седа давно скончалась) и читали, обсуждали прочитанное, потом уходя, долго стояли на улице, забывая о времени, и говорили, говорили...
Седа предложила нам поставить «Маскарад» Лермонтова, я была Ниной. «Зачем я там мороженое ела, я, верно простудилася тогда...»
«Мороженое? Да...» - это говорил мальчик, эвакуированный с Украины, его фамилия была Механик, имени не помню. Он блестяще знал литературу, рассуждал о Шопенгауэре, Ницше - все это был наш мир.
Войну косвенно все мы чувствовали не только в трудностях быта - школа не топилась, в классах стояли «буржуйки» - жестяные печки с длинной Г-образной трубой, выставленной в окно, все сидели в пальто, буфета не было,- но и в обилии госпиталей со стонущими ранеными и с запахом мази Вишневского, в большом числе эвакуированных, размещенных в городе. Привезли детей из осажденного Ленинграда. Они жили в одноэтажном длинном каменном доме на склоне горы напротив зоопарка; чтоб пройти к ним, надо было перейти через мостик над узенькой речкой, которая весной была бурной и стремительной. Детдомом занималась редакция газеты «Советакан Айастан». Создали при редакции женсовет. В него входили несколько женщин, в том числе и моя тетя. Всеми бумажными делами, финансовыми отчетами ведала сотрудница редакции, честнейшая и добрая женщина по имени Варсик, фамилии ее я не помню. Моя тетя пригласила нас, школьников, помогать им. Мы готовили здание к приезду детей, приносили им одежду, белье, продукты - кто что мог. В самом начале войны нас повезли под руководством райкома комсомола на расчистку поля от камней для будущего аэродрома.
В школе учителя удивлялись, что не вступаю в комсомол, хотя активно участвую во всех общественных делах. Меня как-то спросил об этом и дядя, я ему ответила, что не хочу рассказывать биографию и говорить о причине гибели отца. Он сказал мне очень хорошие слова о моем отце, заметил, что я должна знать - он ни в чем не виноват: «Когда несется река, она и камешки с берега срывает». Через несколько дней дядя официально удочерил меня, и с тех пор в паспорте была двойная фамилия. В комсомол я вступила, биографию никто не спрашивал.
В девятом и десятом классах я была секретарем школьной комсомольской организации. Обязанностей было много - кроме занятий музыкой, школьных уроков, увлечения рисованием, чтения и частных уроков немецкого языка, добавлялись и госпитали, и детдом, уже начались и «сердечные дела».
Моя подруга по литературному кружку Эмма Кананова, с которой мы дружили всю жизнь, недавно скончалась: очень талантливый человек, она долгое время была редактором комсомольской газеты. Последние годы, тяжело болея и все время ожидая «впереди чуда», так и прожив 60 лет в работе, покупала красивые вещи на «потом», но этого «потом» не случилось. Эмма, дорогая и понятная: развод родителей в детстве и жизнь в школьные годы в семье отчима сделали ее бесконечно закомплексованной. Гордость или, точнее, гордыня помешала ей, удивительно способному и честному человеку, иметь постоянных друзей, выйти замуж. Моя семья, вначале родители, а позже и мои дети, были ей самыми близкими людьми. От нее я впервые услышала стихи Гумилева. От нее узнала: «Я гений, Игорь Северянин...», Блока, Ахматову. Это было или запрещено, или не рекомендовалось - Блока в школе не учили. Тогда я помнила наизусть много стихов.
Ну и, конечно, писала сама. Любила рисовать с натуры-свою кисть руки, пальцы, глаза в зеркале, посуду, профили домашних. Эти школьные «тетради для рисования» еще живы.
В оперном театре шли прекрасные спектакли: «Кармен» - героиню пели и свои солистки, и гастролировавшие Фатьма Мухтарова из Баку, Вера Давыдова из Москвы. Были поставлены «Фауст» Гуно, «Травиата», «Риголетто», «Аида» Верди, «Евгений Онегин», армянские оперы «Алмаст» Спендиарова, «Ануш» Тиграняна. В оперу мы ходили каждую неделю, в выходной день днем или вечером, после уроков хора в школе. Солистами оперного театра были молодые Павел Лисициан, позже солист Большого театра, отмеченный высшими наградами, Зара Долуханова - редчайшая певица и человек неповторимой красоты, Татевик Сазандарян, Шара Тальян - оба гордость армянской сцены и уже тогда народная артистка СССР, великолепное сопрано Айкануш Даниэлян.
Главным дирижером был музыкант большой культуры Микаэл Тавризиан.
Потом дома в ванной я пела из «Аиды»: «Боги мои, я вас молю...», арию Кармен, письмо Татьяны.