Страница 26 из 106
В 1966 году, когда я с детьми по приглашению секретаря ЦК Компартии Армении Я. Заробяна неделю жила в Конде, к тому времени дачном правительственном поселке, пришел повидаться и один из них, уже постаревший Соc, он все еще работал в охране этого участка. Мне больно писать, что все, а таких было десятки, кто приходил ко мне, узнав, что я, дочь Арутюняна, в Ереване, плакали. Как-то в гостинице меня навестил молодой человек - шофер, внук уже покойной нашей поварихи Сатеник, самоотверженно работавшей у нас семнадцать лет. Он, случайно узнав, что я в Ереване, пришел познакомиться, тепло вспоминал рассказы своей бабушки о нашей семье.
Григорий Артемыч, как называли дядю, был действительно для них светлым воспоминанием. Милиционер Соc рассказал мне, как в годы войны, когда он дежурил, прохаживаясь вокруг дома, допоздна видел в окне тетю, сидевшую у швейной машинки, пока не раздавался гудок дяди, его автомобиля у ворот. (Тетя во многом себе отказывала, домашнее белье шила сама, так как после гибели своего брата и брата мужа всю жизнь ежемесячно посылала моей маме и матери мужа тысячу рублей. В те годы это было три четверти зарплаты дяди.) Тогда она быстро убирала машинку, прятала шитье, на столе уже стоял стакан мацони или чая для дяди.
Соc с волнением говорил мне, что всю жизнь проработал в охране дачи и никогда больше не встречал жен руководителей, таких работящих и внимательных, и семей, которые так преданно жили вместе. Тетя всегда была рядом с мужем, раньше него вставала и ложилась, когда он возвращался с работы поздней ночью. Все эти люди знали, что семья жила открыто, честно, приветливо общаясь со всеми, а тем более друг с другом. Даша, домработница, убирала дом, с ней вместе работала и тетя до пяти часов дня, потом тетя принимала душ - горячей воды у нас не было, из экономии топили раз в неделю, а душ холодной ереванской воды не каждый выдержит. Потом одевала лучшее платье, чтобы быть всегда готовой для неожиданного выхода с мужем из дома в сад или в театр. Она никогда не выглядела неряшливой, случайно одетой, причесана всегда была гладко, с узлом на затылке. Минут на тридцать ложилась на жесткий диван, подобранная, аккуратная, не расслабляясь ни на минуту. Немного читала лежа, услышав короткий гудок, вставала, стол уже был накрыт Дашей; мы всегда ждали дядю к обеду, только если он очень запаздывал, мне давали что-нибудь перекусить раньше.
Гриша поднимался по деревянной лестнице, по его шагам, всегда одинаково ровным, но в последние годы более тяжелым, можно было догадаться, как он устал. Обед с овощной закуской, суп с отдельно нарезанными кусочками мяса и второе - котлеты с гречневой кашей или что-нибудь подобное. За столом дядя выпивал бокал белого или красного вина, наливал и тете. Пообедав, он закуривал сигарету, подносил зажженную спичку к сигарете тети, они шли минут сорок погулять по саду или сыграть партию в бильярд, потом он ложился на час отдохнуть и к девяти вечера ехал на службу снова допоздна. Этот стиль диктовала Москва. Сталин работал ночью, поэтому все должны были быть под рукой. Раз в неделю мы ездили в театр - на премьеры или просто послушать или посмотреть спектакль в опере или в драме. Мы сидели в ложе. На симфонические концерты в филармонии по понедельникам мы ходили без дяди, покупали билеты и садились в партер, это было тетино желание. В перерыве все прогуливались туда и обратно по фойе, публика собиралась обычно одна и та же - интеллигенция города, музыканты и молодежь, связанная с искусством.
Летом работал сад «Флора», и там в летнем открытом концертном зале мы бывали чаще, приезжали гастролеры - Райкин, Шульженко и другие. Помню, кажется, в Тбилиси, тоже в летнем саду «Гофилекта», выступал Вертинский. Билеты стоили очень дорого. Тетя взяла с собой маму, Марго, Лелю и меня.
В Ереване я поступила учиться в русскую школу имени Пушкина - занятия шли на русском языке. Во всех республиках существовали школы, где занятия проводились на национальном языке, и школы русские, где национальный язык преподавался как один из предметов, естественно, изучался один иностранный язык. Тетя меня определила позже в так называемую музыкальную десятилетку при консерватории, я сдавала перед этим экзамен по специальности. Еще в Тбилиси я училась игре на рояле в музыкальном училище у педагога МБ. Виноградова. Уроки он давал у себя дома, в старинной квартире на Вильяминовской. Занималась я с удовольствием, вначале два часа в день, а позже, в Ереване, четыре часа и больше. Любила Баха, Бетховена, Шопена, Рахманинова, Листа, Скрябина. Много читала. Мой мир состоял из того, что меня окружало, и того, что было в книгах Бальзака, Золя, Доде, Дидро, Флобера, Руссо, Марселя Пруста, Голсуорси, Андре Жида, Ромена Роллана, Дос Пассоса, Хемингуэя.
В Ереване в моей комнате над небольшим письменным столом, стоявшим в простенке между двумя окнами, на стене были прикреплены кнопками портреты Бетховена и Байрона из приложения к дореволюционному журналу «Пробуждение». В последних классах школы я написала для себя небольшое эссе «Бетховен и Гёте», оно сейчас лежит у меня в старой общей тетради. Тогда у меня было восторженное преклонение перед личностью Беттины фон Арним друга Гёте. Мир книг меня увлекал необычайно - я восхищалась героями Драйзера, «Саги о Форсайтах» Голсуорси, «Все люди - враги» Олдингтона. Из русской литературы любила произведения Л. Толстого, вишневые тома полного собрания сочинений А. Чехова, некоторое время запоем читала Тургенева. Достоевского я не осилила: в четвертом классе, еще в Тбилиси, меня привлекло в мамином книжном шкафу название «Неточка Незванова». Пыталась прочесть, ничего не поняла, появилось раздражение. Достоевского я увидела через много лет впервые в кино - «Преступление и наказание». Очень любила Лермонтова.
Дома были прекрасные книги о Риме Милия Езерского: «Конец республики», «Триумвират»... Какое счастье, что и у мамы в Тбилиси, и у тети в Ереване было много книг - литература заменяла мне встречи с друзьями. В старших классах меня заинтересовала проблема языка, читала, плохо понимая, труды академика Марра. Моя любовь к таинственному прошлому не исчезла, позже с увлечением погружалась в «Этруски начинают говорить», в историю древнего Египта. Увлекалась книгами о жизни животных, путешествиях и фантастикой. Любила манеру писать и грусть рассказов-воспоминаний Хемингуэя.
Мой режим дня в годы учебы был не строгим, но действовали негласные правила: с утра до двух часов школа, потом занятия до семи-восьми, а на ночь книги, ну и, конечно, они же в промежутках.