Страница 25 из 106
У меня сохранились воспоминания народной артистки СССР Татевик Сазандарян, в 1938-1939 годах молодой солистки оперного театра Еревана. Она пишет: «К декаде 1939 года мы готовились с конца 1937-го. Не было готово здание оперного театра - была только сцена, ежедневно во время репетиций появлялся первый секретарь ЦК республики, это не было формальностью - после репетиций проводились совещания. Мы ставили оперы «Лусабацин» Степаняна, «Алмаст» Спендиарова. Все были энтузиастами - молодая республика, молодой театр, молодые артисты. Нас всех подбадривал и поддерживал Григорий Артемьевич Арутюнян - своим интересом, вниманием и доверием».
Декада прошла с блеском. Газеты писали о неожиданном открытии - высокой культуре армянского музыкального искусства.
О дяде я могу рассказывать долго. В день его девяностолетия - 7 ноября 1990 года - в Армении мне удалось организовать в центральной республиканской газете «Айастан» посвященную дяде целую страницу, продолжение разговора о нем в номере от 12-го числа: это был мой рассказ, записанный сотрудником газеты, и две статьи - воспоминания Мартироса Сарьяна (7 ноября) и Сильвы Капутикян (12-го). Я считала сделать это своим долгом. Но главное - Арутинова помнили, о нем с благодарностью и добрым чувством писали представители нового поколения. И сейчас в Армении пишут и печатают воспоминания о нем.
В 40-х годах у нас на письменном столе лежал большой альбом «Решетки Ленинграда». У дяди возникла идея окружить сад вокруг оперного театра орнаментом чугунного литья, окаймить здания-особняки на новом проспекте Баграмяна - каждое своим решетчатым рисунком. Кое-что он успел сделать. Но, к сожалению, особенность нашей бывшей системы: приходит новое руководство - и все по-новому, противоположно предыдущему, независимо от здравого смысла (новая метла по-новому метет). Сменивший дядю новый секретарь ЦК С. Товмасян убрал решетки около оперы (потом их восстановили), как он говорил - «решетки должны быть в тюрьме». Товмасян долго работал в КГБ, до 40-х годов, ему виднее. Полный дилетант в градостроительстве. Его заменил Я. Заробян, человек широкого мышления, в основе добрый, но воспитанный уже чиновником, послушным Москве, причем служивший честно Но не была эта служба для него жизнью сердца. Да и невысокая образованность, отсутствие тяги к восполнению ее пробелов и как следствие нелепое архитектурное решение новых районов - все равно как. Город, который уже к 50-м годам приобретал свой облик, тоже был приближен к каменным Черемушкам московского розлива.
В нашем доме часто бывал главный архитектор Еревана Марк Владимирович Григорян. С ним дядя ходил по городу, они выбирали место для Матенадарана, для здания ЦК партии, планировали новое выездное шоссе из города и мост Раздан (мосты дядя любил какой-то особенной любовью, как и широкие лестницы). Каждый уголок города они обходили вместе, иногда брали с собой и очередного председателя городского совета. (О тете и обо мне не говорю - мы были с ними.) Вместе с М. Григоряном мы ездили в Джермук, там они мечтали о будущем курорте.
Помню, в январе 1965 года была в Ереване, жила с детьми по приглашению А. Кочиняна (председатель Совета Министров) в новой гостевой даче. Двухэтажный нелепый дом с узенькой, почти винтовой лестницей, ведущей на второй этаж. Когда там меня навестил Марк Владимирович Григорян и сказал, что это его постройка, я удивилась таким нелепым лестницам, на что он заметил: «Еще в Риме виллы носили имена хозяев, а не архитекторов». Так что хозяева пришли другие. Новые хозяева в строительстве понимали мало.
Наш дом, тот, в котором жил дядя еще секретарем ЦК, на проспекте, был переделан в 80-х годах по распоряжению очередного секретаря ЦК Армении. К нему сделали какие-то странные пристройки, тем самым исказив спокойный и элегантный замысел архитектора Сафаряна. В городе до середины 80-х годов остановку троллейбуса в этом месте называли «Дом Арутюняна». Эту память старательно уничтожили. Грустно. Грустно не для меня лично. Грустно из-за уровня людей, ставших во главе Армении, грустно, что Система могла выжить, только зачеркнув предыдущее, только закрыв плотной завесой сделанное хорошее. Грустно, что в истории затушевываются отдельные факты, события, действия, созданное зачеркивается, и каждый новый шаг должен начинаться с разрушения. Нет логического продолжения и преемственности традиций разумной гуманной цивилизации. И это само становится варварской традицией Системы, которая создается бездумными, недалекими людьми или умными и далекими, но...
Григория Арутинова я видела каждый день, и каждый день его жизни был, как порыв постоянного созидания - движения дальше. Он продвигал все области жизни - в строительстве, экономике, науке, промышленности, культуре, издательском деле. Активно складывался общий облик республики, города. Для него все было важно. О нем написаны воспоминания.
В 1939 году, переехав жить в Ереван, я продолжала учиться музыке. С шестого класса занималась в музыкальной десятилетке при консерватории. В школу я всегда ходила с удовольствием и в Тбилиси, и в Ереване. В Ереване наша жизнь - жизнь семьи дяди - первые годы была сложной. Армянского языка мы не знали.
Дом, в котором мы жили до середины 40-х годов, был построен давно, стоял над рекой Зангу (Раздан) в районе Конд - тогда это был загородный район - двухэтажный особнячок в большом саду на склоне ущелья, над рекой с тополями, фруктовыми, ореховыми деревьями, виноградником и старыми инжирными деревьями, два гранатовых дерева посадил дядя. Я всегда любила, еще по Крцаниси, в Грузии, устойчивые кряжистые уютные туты (шелковицы) с прочными широкими стволистыми ветвями, на которые легко было забираться. Сквозь всю территорию проходил узенький арык с холодной водой, с обложенным тесаным камнем руслом. Он тянулся через весь склон, обеспечивая водой хозяев соседних садов. Во дворе дежурили два милиционера: один у ворот, а другой недалеко от дома. Это были крестьянские парни, вначале смотревшие на нас с изумлением - говорим не по-армянски, да и все им было в нас странно. Шла война, ребят этих не меняли, и они, по-видимому, привязались к нам.