Страница 24 из 106
Ты не учил меня - как жить, да ты и сам не умел. Ты являл собой великолепный образец человеческого духа, и общение с тобой стало для меня школой. В 1937 году ты трагически потерял во время репрессий родного брата и брата жены, твоего друга, который был моим отцом. Ты и Нина удочерили меня. С тех пор мы жили общей жизнью, я знала, о чем ты думал и чем ты жил. И Нина, ставшая мне больше, чем мать, твой друг и жена, не сумевшая тебя пережить. Я еще раз повторяю - ты не учил специально ничему, но все, что ты делал, и то, как ты делал, стало для меня школой жизни, отразилось почти на всех, кто если не тогда, то позже что-то осознал. Можно сократить жизнь (так и сделали), можно изменить дом, в котором ты жил (так и сделали), но нельзя уничтожить все то, чем ты жил. Смотрю на город, окаймленный зеленью, - это ты, вижу желтые розы, цветы, которые ты выбирал, их не было в Ереване раньше, - это ты, вижу Матенадаран - хранилище древних рукописей, - сколько ты думал о нем, выбирал место для него и еще в 40-х годах, в войну, начал строить. Вхожу в прекрасный парк по улице маршала Баграмяна, сажусь под плакучей ивой и сижу там, как на твоей могиле, - каждое дерево в этом парке посажено по твоему плану. Мы вместе ездили смотреть зеленый камень в деревне Цовагюх у озера Севан - ты мечтал построить в городе хоть одно здание этого цвета. Мы ездили к древним вишапам Арагаца, к источникам Джермука, где ты проводил отпуск, живя во времянке, чтобы следить за строительством курорта.
Ты любил Армению целомудренно - таким ты был сам по своей сути. Ты никогда не говорил об этом. Ты просто постоянно думал о ней, строил, создавал, заботился о ее детях, давал зеленый свет талантам. Арно Бабаджанян, вспыльчивый и ранимый, подрался в Москве, предстояло наказание - ты вмешался: «Таланты надо оберегать». Так было во всем.
Ты мечтал о сильной Армении; об уютных городах, похожих на швейцарские; о Ереване из светлого туфа, с особняками и садами за узорным окружением; о Ереване, где в архитектурном решении вершиной был гранитный Матенадаран; о мостах, перекинутых вдаль; о дорогах, ведущих в будущее; о шедеврах музыки, живописи; о духовной культуре, которая воссоздаст, укрепит и осветит Армению.
Ты знал, как несправедливо устроена жизнь, но подлость всегда ранит душу.
Когда тебя снимали с работы и низменные человеческие страсти накалялись вокруг, я после словесной битвы со свекром А.И. Микояном, не отпускавшим меня, приехала срочно из Москвы в Ереван, чтобы быть рядом. В горький для тебя день за обеденным столом собрались мои школьные друзья, они и вам, мои родные, всегда были друзьями. Ты всем налил в бокалы коньяк, который сам пил редко, и сказал: «Выпьем за Армению! Пусть мой уход послужит ей на пользу. Время изменилось, так и должно быть».
Низко кланяюсь тебе за этот урок нравственности. Никаких обид, упреков, только проявление силы духа, я бы сказала, почти святого.
Когда тебя послали в отстающий совхоз на работу, ты сказал: «Я же не родился секретарем ЦК. Главное - работа». И умер ты только тогда, когда не стало работы, так и не позволив себе ни слова упрека.
Высота твоего духа была не от начитанности, не от воспитания (с отцом, торговцем, ты порвал в юности, так как предпринимательство тебе было чуждо). Увлеченный идеей строительства нового общества, ты стал идеалистом-фанатиком; идея тебя вела по пути истины, она отодвигала от тебя все суетное, мелкое, помогала совершенствоваться твоему духу, твоему созидательному характеру. Не случайно старейшина армянской поэзии Аветик Исаакян тебя назвал Григор-шинарар (Григорий-строитель).
Художник Ерванд Кочар написал большой портрет: ты стоишь в арке из туфа с рулоном чертежной бумаги в руках и смотришь вдаль на строящийся город. Портрет был у нас спрятан, ты не любил себя выпячивать. Когда покидали государственную дачу после твоего снятия с работы, он затерялся. У меня стоит твой бюст в бронзе - делал скульптор Ара Саркисян по фото.
И сегодня я, благодарная тебе за школу любви к своей земле, не пытаясь никогда дотянуться до тебя, хочу произнести, как и ты: «За Армению!», только добавлю: «За то, чтоб ничто не мешало ее детям любить друг друга. Боже, сохрани их, дай им возможность и силы выжить, выдержать и снова встать во весь рост».
Как я уже писала, мой дядя Григорий Арутинов попал на работу в Армению в конце октября 1937 года. Назначение первым секретарем ЦК Компартии Армении стало для него неожиданностью. В Армении производились аресты, происходила так называемая чистка, шли репрессии. Руководили ею присланные из Москвы члены правительства Маленков и Микоян. Они искали замену первому секретарю ЦК, арестованному Аматуни, хотели подобрать человека со стороны. Интересовались, нет ли в Грузии подходящей кандидатуры. Берия предложил Арутинова, который в то время был секретарем горкома партии Тифлиса. Уже появились националистические настроения, и армянин во главе столичной парторганизации был не к месту. Да и в планы Берии, видно, входило сместить все руководство, вернее, убрать его. Кто-то из знакомых передал маме, что Берия сказал: «Арутинова там сами армяне съедят».
Грише, так я называла дядю, когда он попал в Армению, было неполных тридцать семь лет. В сегодняшней ситуации особенно остро понимаю, каково ему пришлось на незнакомой родине. Обстановка в Армении была тяжелой: духовная опустошенность, трагедии. Вместе с тем арест и расстрел брата, гибель брата жены, многих друзей. Чужая земля, незнакомый язык, новые люди...
С чего начать? И меня потрясает его интуиция, что он нашел с чего. Первой серьезной акцией стала подготовка к празднованию тысячелетнего юбилея эпоса «Давид Сасунский», а затем второй рывок - подготовка к декаде армянского искусства в Москве. Оба события должны были произойти в 1939 году. Готовились очень серьезно: издавались великолепные книги; например, «Давид Сасунский» на армянском и русском языках, в замшевых переплетах, на прекрасной бумаге; заказывались памятные чашки на фарфоровом заводе в Ленинграде - эскизы делались лучшими художниками, так же как и наклейки выпущенных в это время сигарет, коньяков по эскизам мастера миниатюры Коджояна.
Программки концертов, обложки либретто, любую мелочь делали лучшие художники. Не говоря о декорациях, занавесах, костюмах к спектаклям - над ними трудились Мартирос Сарьян, Сергей Арутчян. Высочайшая требовательность исходила от первого секретаря ЦК Компартии.
Конный памятник Давиду Сасунскому, заказанный тогда Ерванду Кочару, украшает город до сих пор.