Страница 21 из 106
От городов бородатых востока,
И вот лежишь на москательном ложе,
И с тебя снимают посмертную маску.
Начался смертельный бой в Тбилиси. Там моя сестра. Телефонная связь прервана. По сообщениям радио, бой тяжелой артиллерией ведется на проспекте Руставели в самом центре. Горят и рушатся дома. Это наш район. Только наша улица на горе, тремя кварталами ниже.
Что происходит с людьми? В Югославии почти разбит прекрасный Дубровник. В Тбилиси тоже рушат город. Что это? Победа любой ценой, но чья и ради чего? Видно, такое глупое, жестокое время. И рыдает сердце. И невозможно успокоить тоску, ноющей болью пронизывающую меня. Армения. Грузия. Как, оказывается, точно понятие «дочерняя любовь».
Началась война Грузии с Абхазией, ко мне приехал младший сын моей сестры. В Тбилиси объявлена мобилизация. В Армении холод и голод. Азербайджанские террористы взорвали последнюю ниточку тепла - газопровод через Грузию. Писать не могу.
Но надо закончить, и вот снова села за стол.
Возвращаюсь в 30-е годы. Те, кого знали мои родные, а через них и я, - все перенесли трагедию потери близких. Но тогда об этом никто не говорил. Вероятно, из-за осторожности, так как обсуждать подобные темы было опасно. Но существовала еще одна причина табу этой темы: ни мама, ни тетя, люди совершенно противоположных характеров, да и я тоже, не говорили о том, о чем даже вспоминать было трагически больно.
Все мы жили в 30-40-е годы в Тбилиси небогато. Хлеб, масло, сыр - утром. В меню простокваша, свежие овощи, яйца, суп с картофелем, макароны, каша, курица, котлеты, мясо от супа, оладьи с яблоками. Было одно нарядное «выходное» платье, школьная форма, домашнее платье, пальто, одни туфли. Игрушек особенно не помню. Карандаши, краски, альбом для рисования, альбом-гербарий и книги, любимые и менее любимые, знакомые, незнакомые, игры во дворе со сверстниками, игры-шарады, «море волнуется» - это в дни рождения, в домашние праздники, мечты - в игре во взрослых самих себя. День проходил в занятиях в школе, уроках музыки и выполнении школьных заданий. Перед войной готовилась еда на керосинке - газа еще не было, тем более не было электроплит. Мы с Лелей ходили в ближайшую лавку-подвальчик, где продавался разливной керосин, покупали одну-две бутылки. Радость приносило общение, помню прекрасный Театр юного зрителя, оперный театр, видела в Тбилиси балет «Эсмеральда» ребенком семи лет, Помню, плакала, когда Эсмеральда погибла, не сумев оправдать себя, так как все время молчала, а я переживала, что в балете не говорят.
После 1937 года у мамы долго жила портниха Шура. Ее муж, немецкий подданный, в двадцать четыре часа перед войной был вынужден уехать из страны. Мы знали Шуру по Батуми. Она оставалась одна, приехала в Тбилиси к маме. Мама ее пожалела, и Шура осталась жить на веранде. Сама она была из Архангельска. Шура ходила шить в обеспеченные семьи, к вечеру возвращалась, все собиралась сшить что-нибудь в благодарность маме и моей маленькой сестренке, но так и не собралась и жила у нас до конца своей жизни, как в гостях.
Некоторое время обитал у мамы ее дядя - младший брат ее матери, неприкаянный добрый пьянчуга Эрастик, потом он ушел жить к другой своей сестре, Тамаре, и кто-то его убил в подъезде на Ленинградской, в доме его детства, во время войны, когда он возвращался, выпивши, домой. Жизнь в городе стала совсем другой.
Вспоминая начало 30-х годов, с уверенностью могу сказать о тех, кто был рядом, что ими не двигала никакая корысть. Не было дорогих вещей, не говоря уже о ценностях. Духовность руководила внутренним миром окружавших меня взрослых. Они себя называли атеистами, но атмосфера веры, которая их окружала в детстве, сформировала в них строгую требовательность к себе и бескорыстную доброту. Лучше такие атеисты, чем некоторые сегодняшние деятели, называющие себя верующими.
Уже в годы Великой Отечественной войны в Тбилиси появилась большая разница между жизнью отдельных «власть имущих» и просто горожан. Особенно это ощущалось после того, как мы приезжали с тетей из Еревана, где, как я говорила, быт для первого секретаря ЦК был скромным. В Тбилиси мы останавливались у мамы, бывали в гостях в семье пред-совмина Грузии Валериана Бакрадзе. Для них был построен дом на улице Барнова, в районе новых партаппаратчиков, в три этажа, на каждом этаже все расставлено одинаково: на третьем - пианино и на втором там же - пианино и так далее. Обед у них в эти трудные для всех годы был изысканным, сытным, с соблюдением правил грузинской кухни. Портниха шила крепдешиновое приданое старшей дочери Тине. Во дворе светилась яркими лампами оранжерея с цитрусами.
Находиться у них было тягостно - в это время мама считала каждую луковицу, а моя бабушка Нина Спиридоновна, пианистка, начала работать в бухгалтерии какой-то столовой, где к мизерной зарплате служащим давали один обед. Она его не ела, несла домой, делила между Лелей, ее дочкой, и моей сестренкой Ниной. Ежемесячно приходила продуктовая посылка от тети из Еревана, немного продуктов выдавали по карточкам.
К концу войны Леле прислал вызов в Москву ее отец, так как она хотела после школы поступить в архитектурный институт. К маю 1945 года выехала поездом к ней Бусенька, ее мама. В дороге она простудилась и, приехав в Москву, поправиться уже не смогла, врач сказал, что она была очень истощена и не хватило сил сопротивляться. Ее не стало. Это произошло 9 мая 1945 года. В тот день кончилась война. Бусенька похоронена на Ваганьковском кладбище в Москве.
Опять вернулась к книге после полугодового перерыва. Очень она мне стала трудно даваться. Воспоминания меня волнуют больше меры. Возможно, это вызвано тем, что творится вокруг. Тбилиси в войне, очень беспокоюсь за сестру. Ей трудно - и душевно, и материально. Жду ее приезда. Цена на авиабилеты возросла от 47 рублей до 50 000 с лишним. Железнодорожного пути нет. Зарплату не платят. В республике нет денег. Здесь, в Москве, тоже стало невозможно трудно. Все чудовищно вздорожало, на улицах преступность и беззаконие, будущее неопределенно. Тбилиси в еще более трудном положении, к тому же моя сестра, живущая одна, тяжело заболела. Сыновья ее в российской армии.