Страница 20 из 106
Не знаю, до какой степени и на каких уровнях можно было в 30-е годы использовать государственную власть в личных интересах, но, думаю, что уже тогда формировались основы для коррупции, которая стала главенствующей силой в 60-80-е годы во всей стране и на всех этапах власти. Мои детские глаза и сердце тогда впитывали внешние впечатления только эмоционально. Но прошли годы, оборачиваясь назад, окунаясь в эти впечатления, оценивая факты, поступки и взаимоотношения, можно сделать выводы об интересах и нравственных позициях окружавших меня людей. О том, как они менялись. И порой, кажется, что во всей этой эволюции присутствует четко продуманный смысл.
Не было в нашей семье ни с материнской стороны, ни с отцовской плавного перехода от прошлого к новому. Память как будто специально исчезла, одним махом обрывались нити, узы, связывающие с прошлым, точно как в коммунистическом гимне: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Мы наш, мы новый мир построим, / Кто был ничем, тот станет всем».
О телавских предках узнала, уже будучи взрослой, интересуясь своим прошлым. Родственники мне подарили фотографию моего телавского деда из старого семейного бархатного с застежкой альбома, оставшегося в телавском доме, сделали копии фотографий отцовской семьи: молодая женщина, моя бабушка, в широкополой черной соломенной шляпе, с миндалевидными глазами, стройная, в полосатой блузке и длинной юбке; моложавый элегантный мужчина с бородой - это дедушка, в серой тройке, в шляпе; между ними трое детей школьного возраста; десяти-двенадцати лет, - девочка ближе к одному из братьев, оба с живыми глазами, - это моя тетя и мой отец, несколько поодаль их старший брат.
У тети Нины, у которой жила в Ереване с десяти лет, была только одна вещественная память о доме детства - черный шелковый шарф ее матери, ни фотографии, ни писем, ни вещей. Новая жизнь начиналась с нуля. Этот шарф положила к ней, когда ее хоронили.
Она никогда не рассказывала мне о своем детстве, хотя помню ее довольно часто задумчивой, вероятно, что-то вспоминающей; правда уже прошел 1937 год, принесший с собой новое горе и тяжкие испытания. В Ереване тетя была вынуждена вести замкнутый образ жизни, дядя просил ее не работать, хотя в Тбилиси она, экономист и филолог по образованию, всегда работала. Но эта замкнутость полностью возмещалась глубокой любовью и дружбой с мужем. Она все подчинила его интересам, комфорту и спокойствию.
В семье сохранялись, благодаря ей, патриархальные традиции, крахмально белые скатерти, такие же салфетки, кольца к ним, подставки для вилок, ножей, много постельного белья - все отутюженное, сияющее белизной. Сама аккуратная, всегда на каблуках, подтянутая, с женским носовым платочком с кружевом. В дни, когда снимали дядю с работы, она внешне сохраняла обычный порядок жизни
Поддерживались и традиции кахетинского стола. Деликатесов в доме не было, но еда зависела от времени года. Осенью - вареный цыпленок с отжатым соком стебля незрелого винограда, на Новый год - индейка, зажаренная целиком, а рядом жаренные крупными кусками картошка и яблоки. Зимой - рисовая каша, сваренная вместе с курицей (шилаплав), осенью - зеленая фасоль с обжаренными кусочками курицы, залитые мацони с корицей и сахарным песком, красная фасоль (лобио) - зимой, тогда же маринованная в домашних условиях рыба, маринованные свиные ножки и прочие лакомства. И, конечно, к Новому году варили гозинаки - грецкие орехи, мелко нарезанные, кипели в горячем меде до какого-то момента, потом густая масса раскладывалась на мокрой пергаментной бумаге на деревянном кухонном столе и нарезалась ромбовидными четырехугольными кусочками.
Что же это такое? Неужели теперь мы все утеряли прекрасные традиции, которые так связывают поколение с поколением? Ведь тоскуешь по утерянной патриархальной основательности, постоянству, по утерянному Дому с традициями и устоями. Я тоже уже, кажется, не могу это все восстановить при всем моем желании. Может, даст Бог, мои дети или внуки смогут.
Эти строки я писала в ноябре 1991 года. Что-то случилось не только с людьми, но и с целыми поколениями. Жизнь человека потеряла ценность. Льется кровь в Карабахе, Осетии, Югославии. Забыты патриархальность, доброта и любовь, страшно за качающийся над пропастью мир - мир, в котором ты ни в чем не уверен, ни за что не можешь поручиться. (Сейчас, в 2003 году, когда я делаю последние исправления для нового издания, девятый год идет затяжная, уже вторая, война в Чечне.)
Может быть, поэтому поездка в Америку в 1991 году (за десять лет до 11 сентября 2001 года, когда покачнулась стабильность и этой страны) вдруг вернула мне равновесие - все происходило, как на другой планете. Там, казалось, спокойно.
Летом 1992 года началась война в Грузии. Писать перестала, невозможно даже думать о книге. Вернулась к ней только в январе 1993 года.
Медленно движется моя работа после перерыва: первые тридцать страниц я написала за «один присест», а потом переделывала, перечитывала, копалась в мелочах. Время шло. Давно был сделан подробный план книги, могла хоть начерно все высказать, ну пусть не все, но основное. Однако события реальной жизни вокруг менялись ежедневно, иногда ежечасно. И на этом фоне трудно было погружаться в воспоминания. Приходилось осмысливать настоящее.
Перечислить все волновавшее меня в этот период не получится - так много исторических событий происходило вокруг. Страна наша, привычный СССР, рушилась на глазах, потом, казалось, какая-то форма для остановки процесса была найдена. Содружество независимых государств. Если этот плот продержался бы в океане надвигающегося хаоса, то, я уверена, к берегу стабильности мы доплыли бы легче. Но бурлит Карабах, спровоцированный многолетними унижениями, а позже и циничным равнодушием. Во что это выльется дальше? Еще четыре года назад я не верила, что война там реальна. Думаю о бедных людях постоянно. Написала «бедных», и самой стало стыдно. Нет, мужественные герои от мала до велика. Какую внутреннюю силу надо иметь, чтоб добиваться и отстаивать справедливость, находясь в безнадежном меньшинстве. Боюсь думать о трагическом исходе и не допускаю его.
Армения, моя дорогая Родина. Зажатая в тиски, ты твердо стоишь в напряжении уже четыре года! В памяти возникают волнующие и удивительно точные стихи О. Мандельштама:
Закутав рот, как влажную розу,
Держа в руках осьмигранные соты,
Все утро дней на окраине мира
Ты простояла, глотая слезы.
И отвернулась со стыдом и скорбью