Страница 15 из 106
Ох, всего не расскажешь, чистота и предательство часто переплетаются. Вот и делай коллаж из добра и зла, как это и происходит в жизни. Позже, когда уже не ездила в Грузию, Гаянэ прислала мне еще одну картину. С Параджановым встретилась уже как с музеем в Ереване в 1999 году, где все было о нем, но как-то гладко и не разрывало сердце так, как тогда в Тбилиси, на его родине.
Впервые поняла, что жизнь и музей несовместимы, не похожи. Музей не дышит, не страдает, не живет. Если бы это был когда-то дом Параджанова, может быть, волнение вспыхнуло бы. Так случилось со мной в музее-квартире Мейерхольда, где дрожь охватывала даже от голых стен и черного рояля. Отсюда он уехал последний раз в Ленинград, где его арестовали. Из тюрьмы он писал наивные письма Молотову. В этой же квартире ночью зарезали его жену Зинаиду Райх (в прошлом жену Есенина).
Но жизнь идет дальше и открывается истина. Уже готовясь к изданию книги «С любовью и печалью» на армянском языке, в октябре 2000 года была в Ереване, меня пригласили на вечер в музей Параджанова. Там каждый год в это время собираются деятели искусства, накрывают скромные столы и общаются те, кто рад друг другу, я вошла и обрадовалась Акопу Акопяну и Мари, Сиравяну Генриху с Катей, послу России А. Дрюкову, многим знакомым по юности лицам. Все были счастливы, а со стены смотрел на нас, гостей, своими мудрыми глазами Параджанов, хозяин дома. Горестно, но уже нет Параджанова. Не стало художника Сиравяна в Армении. Но музей ожил.
Воспоминаний масса, и они останутся со мной.
С нежной любовью вспоминаю Лали Микеладзе и ее мужа, знаменитого хирурга; Лию Элиава - киноактрису с трагическим детством дочери расстрелянных. Еще надеюсь встретиться с Люлей и Гией Канчели - этого требует моя к ним любовь. Они сблизили меня с Альфредом и Ириной Шнитке, что сделало мою жизнь богаче. Но и здесь я закрывалась, робея, понимая и его талант, и их трагедию, и то, что муж, от которого я хоть и отходила все дальше, был им чужд. А я, связанная с ним общей крышей, опускала глаза и закрывала душу.
Ну все. А то память ведет все дальше и начинаешь размышлять о ярчайших, талантливых людях и об их судьбах и страдать, понимая, как мешала им Система, а я была рядом с ее представителями и только молча переживала.
Вернусь назад, в Тифлис 1936 года. Он жил кипучей, яркой жизнью. Мне было всего восемь лет, и я знала только со слов домашних о театре Руставели, о блестящем режиссере Сандро Ахметели, о театре Марджанишвили, дирижере Микеладзе, художниках Какабадзе, Гудиашвили, вернувшихся из Франции. Ближе были кинозвезда Нато Вачнадзе (жена кинорежиссера Шенгелаи) - детская подруга тети Нины, тоже кахетинка, жившая в Сололаки недалеко от нас; Верико Анджапаридзе - актриса умная, глубокая; художница Элич-ка Ахвелидиани; скульптор Тамара Абакелия; поэты Иосиф Гришашвили; молодой Ираклий Абашидзе - все они бывали у тети и дяди дома.
Помню красавицу Шуру Тоидзе, актрису театра Руставели, ее считали не очень талантливой, поверхностной и говорили, что своей красотой она привлекла внимание Берии. Летом, когда мы бывали в Гаграх, она жила на старинной даче на Гребешке, так назывался небольшой мыс у въезда в Гагры. Она не улыбалась, боясь ранних морщинок. Я встретилась с Шурой в Латвии летом, «сотню» лет спустя, в 1970 году, она оказалась умной, интеллигентной женщиной, воспоминания нас объединили, сблизили.
Звездами Тбилиси были тогда и оперные певицы Мери Накашидзе, Надя Харадзе, с которой меня через пятьдесят лет накрепко связала горькая любовь к ее племяннице и моей подруге, рано ушедшей Лауре Харадзе - Примаковой по мужу. Фотографии этих певиц, волнуясь и споря, в 30-е годы покупали в киоске оперного сквера ученицы моей дорогой 43-й школы.
Все эти имена сейчас, наверное, многим незнакомы, но тогда была иная жизнь, которая уже никогда не повторится, и забыть о ней несправедливо и невозможно.
О Тбилиси написано очень много самыми разными людьми: о городе, его истории, театре Руставели и театре Марджанишвили и т.д. Но об одной личности никто еще не вспомнил, хотя она, как мне кажется, очень важна для понимания этого города.
Атмосферу Тбилиси невозможно воссоздать, не описав еще одну фигуру, - квинтэссенцию изящества - Сашу Ахвледиани. Художник-модельер, мастер-портной редкого вкуса, он тридцать лет задавал тон, создавая моду в Тбилиси. С 20-х годов у него шили советские «первые леди». Кажется, он был послан в начале 30-х годов на практику в Париж.
Тогда не было широкой международной информации о моде, и все, что делал Саша, - его собственное. С тетей и ее подругами я бывала на примерках их нарядов. Саша набрасывал ткань на заказчицу, немного отходил, прищурясь, смотрел, худой, высокий, с булавками, зажатыми в губах, потом подходил, что-то закалывал, восклицал: «Через два дня приходите!» Через два дня он заставлял примерять облегающее, как перчатка, платье, отходил, подходил ближе, смотрел, как смотрят картины, на свое произведение. И тут начиналось чудо. Я забиралась с ногами в старинное кресло его большой комнаты в коммунальной квартире на улице Руставели, напротив филармонии, и готовилась к волшебному зрелищу. Белый шкаф с зеркалами, белая кровать, между двумя окнами необычный сверкающий шкафчик - тогда я узнала название «Буль», большой белый рояль, диван, кресла, зеркала и масса картин на стенах - для меня все это были декорации, а театр, чудо делал Саша.
Чего только не рождала его фантазия: и разноцветные полоски в тон рисунка ткани, отделанные цветной ниткой, шедшие вдоль платья от ворот до подола; и тугие рулоны шелка, узкими кольцами нашитые на платья наискось к талии, из-под которых выглядывали белоснежные квадратики органди. Он мог шить платье как из десяти метров, так и из двух. Шубы, пальто, платья, шляпы по его эскизам, украшения, пуговицы. Он видел общий рисунок, и глаза его горели. Отделку выполняли рукодельницы-надомницы, одни плели кружева, другие вышивали бисером, обвязывали гарусом, шелком.
Когда, похоронив тетю, в 1958 году встретила Сашу в Тбилиси, он сказал: «Я должен тебе сшить хорошее платье, Нина была бы довольна, что ты в форме». Он сшил мне в подарок платье из желтого органди с белыми выпуклыми букетиками ландышей, на чехле, с бретельками, в талию, со строгим бантом, кокетливо посаженным на подоле широкой юбки. В 1959 году в Москве, на приеме в Кремле, это платье привело в восторг балерину Ольгу Лепешинскую, в то время фаворитку «верхов».