Страница 16 из 106
Саша был контактный, добрый, немного рассеянный, позже, в 60-е годы, у него жил маленький внук, больной диабетом, и Саша с женой уже нуждались, но все делали для его блага. Когда Саши не стало, я узнала, что за его гробом шли только Надя Харадзе - профессор консерватории, солистка Грузинской оперы, и умевшая быть верной Виктория Сирадзе, в то время секретарь ЦК Грузии.
За долгую жизнь видела разные работы знаменитых портных нашего века - Саша с его уникальным талантом был бы всемирно известным модельером, кутюрье высшего класса.
Помню вкус пончиков с заварным кремом в подвальчике на Вильяминовской, которые мы с Лелей (маминой сводной сестрой) покупали, идя на урок музыки, они стоили пять копеек, а на обратном пути в гастрономе на улице Кирова мы покупали жаренные на постном масле пирожки с мясом. А круглые цветные шарики мороженого на другом углу улицы Кирова! Туда нас по праздничным дням водили взрослые - это кафе еще живо, когда бываю в Тбилиси, хожу туда просто так, для воспоминаний. (Я написала это в 1991 году, но сейчас узнала, что в 1992 году страшная война «за независимость» уничтожила и это здание.)
По утрам мы просыпались от звонких голосов: «Самоварный песо-ок!» и «Мацони, мацони!» (кавказская простокваша) - это на осликах спускались с Окрохани крестьяне в город. Теперь их нет.
Летом 1937 года мы жили в местечке Кикети. Прелестный, чистый уголок - поля, холмы, дубовый лес, родник с ключевой водой и простор, простор. Это было последнее лето «той» жизни. Дачи снимали друзья родителей с детьми. Мы были совершенно свободны весь день, бегали к домикам, где отдыхали футболисты тбилисского «Динамо» перед игрой с испанскими басками летом 1937 года на стадионе в Тбилиси. Там мы впервые увидели настоящий крытый кегельбан, располагавшийся около дачи Филиппа Махарадзе, старого большевика (которого в 1990 году в Тбилиси развенчали и пытались уничтожить его могилу), и дачи Берии, возле леса с высоким забором, где, кажется, ни тот, ни другой никогда не появлялись.
В Кикети были большие поля - мы, дети, прятались в высоких колосьях, и наша собака нас очень быстро находила, когда мама ей приказывала: «Ищи Лелю» или «Ищи Нами». Бусенька нам давала стаканы с желтком и сахаром, ложки, и мы сами, взбалтывая и долго растирая, готовили на лугу возле леса «гоголь-моголь».
Много неожиданных мелочей всплывает в памяти - Леву Лазарева укусила чужая собака, и ему делали уколы от бешенства. Как можно вдруг стать бешеным от собаки? Это было для нас потрясением. У Адели Дарахвелидзе (друзья родителей) родился мальчик Кукури, у него была кормилица, - это тоже потрясение.
Бусенька - Нина Спиридоновна, Лелина и мамина мама, нас не баловала: вечером на ужин чередовались манная и рисовая каши - манная - любимая моя, а рисовая - Лели, роптать мы не смели, так что страдали и радовались по очереди через день. В то лето мы научились говорить слово «дура». Бусенька дала нам по листу бумаги, и каждая из нас должна была ставить самой себе палочку, отмечая каждую сказанную «дуру». К вечеру бумажки проверялись, нас обеих вели в маленький киоск на краю поля, где начиналась деревня, там продавались конфеты «суфле» - они казались невероятно вкусными: шоколадные, с тающей белково-фруктовой начинкой. Покупалась одна конфета - той из нас, кто в этот день меньше сказал плохих слов. Мы понимали, что это справедливо, так что сносили наказание терпеливо. Но большие квадратные конфеты мы очень любили, и к концу лета слово «дура» было забыто.
Прошли десятилетия, моя и Лелина жизнь в эти годы проходила рядом, и мы, желая друг другу доставить особую, только нам известную ностальгическую радость, дарили друг другу яркие, с серебряной полоской посередине конфеты «суфле». Я давно их нигде не вижу, вероятно, их уже нет, как и многого другого.
Вспоминаю фамилии тогдашних футболистов тбилисского «Динамо»: Дорохов, Шавгулидзе, Джорбенадзе, Гавашели... Мы выбирали себе среди них кумиров, любимчиков. Отец повез нас на знаменитую игру с испанцами в город, но наши любимцы баскам проиграли.
В то лето появились новые слова - «вражеский» и «арестовали». Что это такое, мы, дети, толком не понимали, только знали, что те, кого арестовали, куда-то исчезают. У нас возникла игра - искать на коробках спичек в нарисованном пламени подозрительное сходство с вражеской бородкой. Кто-то шепотом говорил: «Это Троцкий». Осенью Лейла Горделадзе под строжайшим секретом у себя дома показала мне какой-то плоский стеклянный квадратик красного цвета с профилем Троцкого, вытащив его из бельевого шкафа родителей и мгновенно спрятав обратно.
Мы, дети, не понимая трагического смысла этих слов, иногда гадали, а кого еще арестуют, кто будет следующим.
Круг сужался. Первыми стали Адель и Васико Дарахвелидзе, а потом в конце сентября 1937 года, в одну ночь, в нашем теплом дружном доме на улице Чонкадзе, где у Чахвадзе на детских праздниках мы играли в шарады и в каждой из шести семей нас всегда ждали сюрпризы, игры, радость, елки... в одну ночь почти у всех детей не стало родителей.
Мальчиков Чахвадзе больше никогда не видели. Говорили, что их отправили куда-то к родственникам матери, в Среднюю Азию. В квартире Чахвадзе поселились две чужие семьи.
Лева Лазарев остался с матерью, робкой тетей Нелли, их «уплотнили», переселив в одну комнату, отобрали мебель и рояль, хотя тетя Нелли пианистка и инструмент был не только ее вещественной памятью об отчем доме, ее приданым, но и профессиональной необходимостью.
Умерла тетя Нелли в Ленинграде, куда уехала вслед за сыном. Лейлу Горделадзе я больше не видела. В их квартиру вселилась семья Буачидзе - мать, отец и сыновья, Гизо и Алеко. Через некоторое время с ними повторилось то же самое. Они тоже остались только с матерью. Гизо - Тенгиз Буачидзе, профессор, литературовед, активный общественный деятель. Его не стало уже в период «новой», независимой, растерзанной Грузии.
Трое детей Адели Дарахвелидзе после ареста родителей остались жить у бабушки и дедушки Ротман-Шлемовых, наших соседей, к ним же приехали из Баку дети второй дочери Шлемовых - Фриды, арестованной с мужем, членом правительства Азербайджана, Ахундовым.
Маленькие Анеля и Фарид Ахундовы приехали из Баку вместе с няней Шурой. Она их не оставила. Во время войны Шура возвращалась вечерами, почерневшая от голода и усталости, с какого-то завода, где работала, чтобы накормить своих питомцев, так как норма хлеба у рабочих была больше. Фарид погиб на фронте, уйдя туда совсем мальчиком.