Страница 14 из 106
А удивительный исполнитель грузинских песен, страстный дирижер симфонического оркестра и тамада за столом, остроумный Джансуг Кахидзе, его жена, талантливый сын - по ним я тоже тоскую. (Скорбную весть о смерти ярчайшего Джансуга и вслед за ним Элгуджи Амашукели принесла весна 2002 года.)
Любила и Резо Габриадзе, талантливейшего сценариста и создателя кукольного театра. Долго дружила с ним, с его женой Крошкой. В Москве он часто бывал у нас, а позже у моего сына. Резо с женой пришли ко мне ночевать в дни августовского путча, страшно испуганные.
Период, когда в Тбилиси я бывала в кругу своих новых знакомых, живет во мне как отдельный фильм. Очень робела, понимала, что встречи с ними происходят отчасти из-за работы моего мужа Василия Кухарского, заместителя министра культуры СССР Искренне любя их всех, таких разных, чувствуя их доброе отношение ко мне, когда приезжала в Тбилиси, все равно внутренне ощущала присутствие в отношениях должности мужа и смущалась.
Он тоже радовался общению с этими яркими талантливыми людьми, хотя у них были совершенно противоположные творческие позиции. Ему был ближе Отар Тактакишвили, друг Свиридова, чья музыка была традиционно национальная, без всплесков времени и поисков звезд в душе, как у Гии Канчели.
Когда в Москву на гастроли приехал театр имени Руставели с Робертом Стуруа, после «Кавказского мелового круга» Брехта, потрясшего москвичей, мы пригласили домой весь коллектив театра, хотелось быть равными им в радушии, которое обычно оказывали моему мужу в Грузии. Мы долго общались - несколько лет, до ухода Кухарского на пенсию. Позднее кто-то из них просто замолк, кто-то исчез совсем, а Роберт Стуруа, как ни странно, позвонил и сказал: «Помните, что мы вас очень любили». Я ответила: «Но я же не умерла». На что он ответил: «Но ведь больше приходить к вам не будем».
Так стало исчезать тбилисское счастье. Потом начались трагедии в Грузии, у моей сестры, и я в Тбилиси больше не была.
В один из приездов поздним летом в Тбилиси меня днем пригласили на новый фильм Сергея Параджанова. Были Гия Данелия, Резо Габриадзе, поехали домой к Верико Анджапаридзе - великой актрисе и умной женщине, сочетавшей царственность с простотой. Она снималась в этом фильме. Представляясь, я напомнила ей, что в 30-х годах мои родные с ней часто встречались, а сразу же после войны она гостила у нас в Ереване вместе со своей сестрой Мери (матерью Гии Данелии). Верико оживилась, тепло посмотрела на меня, сказала, что очень любила моих дядю и тетю. Но вообще была сдержанна, молчалива. В квартире на стенах рядом с работами грузинских художников висели коллажи Параджанова, посвященные ей. Дом был не просто уютный, а наполненный творческим духом. В Ереване помню ее разговорчивой, смеющейся, веселой. Теперь она стала другой.
Поехали смотреть фильм на студию. Талант, удивительный, неповторимый дар Параджанова, игра Верико и ее дочери Софико Чиаурели, солнечные лучи, мозаичные рисунки ковров, струи родниковой воды - колорит Кавказа с волшебным миром видения режиссера.
Возвращаясь обратно, Верико попросила остановиться у базара, купила маленькую корзиночку с клубникой и подарила ее новой жене племянника. Такая же сдержанная, значительная, как и вначале, молчаливая, она там же попрощалась и ушла.
Вечером были у Параджанова - он стоял наверху крутой лестницы своего старинного дома, провожая двух женщин с подаренными коврами - одна была Амирэджиби, сестра писателя, жена физика Бруно Понтекорво (а до этого Михаила Светлова). Увидев нас, Сережа воскликнул: «Ах, почему не пришли раньше, больших ковров больше нет! Ну ничего, я тебе подарю маленький, положишь на подоконник или сундучок». Он угощал чаем в разных старинных чашках и показывал халаты, которые сам сшил для режиссера Феллини - синий бархат с вшитыми по полю голубыми ромбами. Проход в убогую кухоньку был разделен такими же бархатными шторами, которые сделал сам хозяин.
Параджанов тогда увлекался не просто коллажами. На фотографиях членов семьи, висящих на стене, он подчеркивал черты характера, увеличивал зеркалом в лице отдельные детали - то глаз, то морщину, то форму губ, и появлялись новые люди, которые и сами не догадывались о своих пороках или слабостях.
О Параджанове могла бы писать очень много. В 1989, когда умерла мама, водила к нему сына. Сергей Иосифович сразу увидел в нем незаурядную личность, не отпустил с пустыми руками, а позже в Москве звонил и виделся с ним. В мой последний приход Сережа показывал альбом, сделанный им в тюрьме, и альбом, посвященный Лиле Брик, демонстрировал новые куклы, шляпы. Все это далеко, далеко... Лиля Брик, женщина значительной судьбы, помогла ему выйти первый раз из тюрьмы, еще в Киеве. Она говорила со своей сестрой Эльзой Триоле и ее мужем Луи Арагоном, французским поэтом и членом компартии, в нашей стране с ними считались. Но Сережа не только за это восхищался Лилей, он видел в ней сильное женское начало.
В те годы познакомилась с художницей Гаянэ Хачатурян. Жила она на другом конце города, через Куру, в крошечной комнатке в старом полуразрушенном доме, где они с парализованной матерью арендовали небольшую часть. Гаянэ жила, спала, ела, рисовала в одной комнате. Мы сидели у нее, она показывала одну за другой свои фантастические картины. Ее ранимая психика проявлялась и в работах. Она очень хотела попасть на выставку «Москва - Париж» (в Москве), но уехать из-за больной матери не могла. Мы были у нее с Гией Канчели, вышли потрясенные, не говоря ни слова. Гия довез меня до музея живописи у стилизованной части старого Тбилиси и уехал. Я вошла в музей, но ничего не смотрелось после Гаянэ, и отправилась домой. Из Москвы я послала Гаянэ два тома каталога выставок «Москва - Париж», получила от нее восторженные письма, а потом театр Резо Габриадзе привез в Москву спектакль «Осень нашей весны» и картину Гаянэ для меня. Вот так переплеталась жизнь в те трудные и чудесные годы.
В один из следующих приездов (тогда Параджанова снова арестовали) мы с сестрой были у Гаянэ и заметили, что за ней следят и подслушивают через стенку очень неаккуратно, а она не только не замечала этого, но и громко рассказывала о том, что Сергей Иосифович Параджанов дал ей свои письма, архив на сохранение, когда его арестовали. Я написала ей записочку: «Не говори вслух». Она замолчала, но не поняла, в чем дело.