Страница 10 из 106
В любое время могу воскресить в памяти улицу детства.
В раннем детстве наш асфальтовый двор казался целым миром. Как-то вечером мы вышли с мамой за ворота. Это было, по-видимому, впервые, потому так запомнилось. Я посмотрела вверх - темное небо и звезды показались совсем другими, чем наше привычное небо и знакомые звезды, освещавшие только наш двор.
Сейчас улицу тоже не узнать. В училище напротив, как и во дворе Бозарджянца, зеркальные окна выбиты, кое-где забиты фанерой, мраморный вестибюль разбит и загажен. От ветра качаются и скрипят парадные двери. Цветущих глициний больше нет - их вырубили, нет ни плюща, ни роз. Стену нашего дома наискось пересекает глубокая трещина, так как при строительстве соседнего дома (на месте вырубленного сквера) для «номенклатуры» нового, хотя тоже «третьего класса», с простыми жильцами уже не считались. Недалеко от нас в 30-е годы еще оставалась курдская школа.
Из какого-то далекого далека кажутся пришельцами затоптанные загадочные буквы Salve в мраморных грязных вестибюлях старинных домов.
В 30-е годы правительство Грузии возглавлял первый секретарь ЦК Грузии Лаврентий Берия. Отец, дядя и их коллеги были с ним дружны. Все примерно одного возраста, вместе работали и в отпуск или в выходные дни встречались на даче Берии в дачном местечке Крцаниси, около Тбилиси, или в Гаграх, на берегу моря.
Берия, по-видимому, привлекал всех тогда своей внутренней силой, каким-то неясным магнетизмом, обаянием личности. Он был некрасив, носил пенсне - редкость в то время, взгляд был пронзительным, ястребиным. Бросались в глаза его лидерство, смелость и уверенность в себе, сильный мингрельский акцент. Даже я, пяти-шестилетняя девочка, тогда с восторгом смотрела, как он заплывал дальше всех в бурное море, как лучше всех играл в волейбол. Берия увлекался фотографией, и на его даче в Гаграх, где мы часто бывали в гостях, он фотографировал и меня. Эти снимки сохранились. Он много со мной разговаривал, часто как бы всерьез обсуждал серьезные вопросы и книги.
В Гаграх в самые сильные волны он садился в байдарку и брал с собой меня, несмотря на мольбы женщин - своей жены, моих мамы и тети, Лаврентий Павлович настаивал. И мы уплывали вдаль, взлетая на волнах. Страха у меня в детстве не было, особенно рядом с ним.
Мы жили очень просто, дома было только самое необходимое - железные кровати, столовый и письменный столы, платяной шкаф с невставленным зеркалом, буфет, книжные полки. Единственный предмет роскоши - черный рояль «Бек-кер». Никто не тянулся к вещам, их не замечали. Было много книг. Тогда уже выходила классика в издании «Academia», и на полках стояли любимые книги родителей: «Город солнца» Кампанеллы, Лисий - «Речи», Аристофан, Ксенофонт о Сократе, Лукреций «О природе вещей», последняя долго меня притягивала, Овидий, Гомер и др.
Когда впервые была в доме у Берии, вероятно, в 1935-1936 годах, еще в их последней квартире в Тбилиси (около бывшей аптеки Земмеля), меня поразила обстановка: в спальне - широкая деревянная кровать, зеркала в рамах, красивые портьеры, канарейка в клетке (незадолго до этого мама читала мне книжку, где описывалась семья «буржуев» с канарейкой в клетке) и какие-то еще непонятные безделушки. Жена Берии - Нина Теймуразовна - была очень красива, всегда прекрасно причесана, хорошо одета.
Я видела в то время старинную мебель в комнате на Ленинградской, у бабушки, в старом доме в Телави, на обкомовской даче в Цихис-Дзири, где висели тяжелые портьеры, в буфете стояла красивая посуда - но эта была «старая жизнь» или «казенная», а дома ни мы и никто из знакомых моих родителей или моих друзей так не жили.
В Крцаниси (там и сейчас дачи высшей грузинской номенклатуры) в дачном поселке имели по комнате Кудрявцевы, Меркуловы, Бакрадзе, Метонидзе, Буачидзе, Гоглидзе, Арутинов и другие ответственные партийные работники Грузии того времени. Были там корт, волейбольная площадка. Но Берии в то время принадлежала уже двухэтажная дача. Комнаты были красиво обставлены, к столу все подавалось обслугой. Это был другой мир. Как правило, по воскресеньям Берия собирал коллег-соседей поиграть в волейбол. Тогда это казалось дружеским общением. Мужчины, наигравшись в мяч, собирались у него к вечернему чаю, окна были раскрыты, и их шумные голоса, громкие разговоры мы слышали издалека. Почти всех расстреляли в 1937 году.
В Батуми весной 1937 года родилась моя сестренка, летом отца назначили заместителем председателя Совнаркома Грузии, и мы переехали в Тбилиси, а в сентябре я пошла в 43-ю школу, на улице Энгельса.
Школа наша была особенно хороша. На улице Энгельса помню три русские школы (в национальных республиках существовали школы двух типов - в одних школах велось обучение на языке республики, в данном случае на грузинском, а в других - на русском языке) - наверху 94-я, в середине наша 43-я, а внизу еще одна, потом она стала 3-й женской. Одно время в 40-х годах школы разделили на женские и мужские, и обучение велось раздельно по всей стране.
Район, в котором мы жили, был в основном, как сейчас говорят, русскоязычный. До революции там жили обеспеченные армяне. Улица Энгельса доходила до моста через Куру, который вел в Авлабар, район армянских ремесленников. Наш красивый район с великолепными добротными домами, как с небольшими особняками, так и доходными трехэтажными, с красивыми обустроенными дворами назывался Сололаки. Школа, в прошлом техническое училище, - постройка начала века, светло-серого гранита, с высокими окнами и мраморной парадной лестницей, с залами для собраний, утренников и для физкультуры, с тремя дворами (один - для занятий спортом, другой - для биологических опытов и третий, покрытый асфальтом, где мы носились на переменах, для отдыха).
На улицах у школы продавались вкусные ягоды «унаби» и «бади-буди» - белые хрустящие кукурузные зерна. Их в мешках на осликах привозили из горных селений крестьяне, которые каждый день стояли у школы, зная, что дети любят эти лакомства.
Недалеко от школьного парадного подъезда с улицы слева был вход в квартиру директора, она сообщалась на втором этаже с канцелярией и с директорским кабинетом. В 30-е годы директором был Сумароков, строгий, степенный высокий мужчина, которого мы все боялись. Нашей классной руководительницей была Марья Ивановна Зимина. Для меня ее слово являлось высшим законом. Она нас учила, как себя вести на улице, где удобнее девочке поправить отстегнувшийся чулочек и прочим премудростям.