Страница 3 из 23
Алеша, миленький! Ну где же ты? Истосковалась по тебе твоя женушка, ласки хочет! Иду, душенька, — пыхтение внизу подтверждало, что действительно идет.
Она раскинула руки по сторонам, шелковые белые пряди приятно щекотали тело, и с улыбкой уставилась вверх, в густую чернильную ночь июльского неба.
Бабуля мечтательно закружилась, прижав шаль к себе.
— Встретимся мы с тобой еще суженый — ряженый мой, Алешенька. Проведем ночи нежные. Не сейчас. Иного душа требует, погулять просится.
Повесила шаль обратно и тут же решилась:
— А выберу-ка я эту! Дерзну. Синюю, с цветами алыми, листами мятными и длинной густой бахромой! Как раз к моим новым черевичкам, что Вакула — шельмец привез! Обернулась шалью, и вот она — царевна прекрасная. Темные очи, задорный взгляд, русые косы рассыпались по плечам. Подмигнула черному коту и помчала.
«Цалую! Скоро не жди! Берегись, родимые! Бабуля на приключения в Московию спешит. Йеху! Погуляю! Неси ты, неси меня, конь востроногий! Хочу я сегодня меду напиться да шаль обновить!» — раздавалось над лесом, пока ступа бабы-яги набирала скорость и, тихо чертыхаясь «вот и несет же нелегкая на старости лет», превращалась в новенький бирюзовый форд.
Песня ветра
автор Белла Кирик
Что на Поганом болоте брусника крупная, все знают. А собирать там не надо. Хорошее поганым не назовут. Говорят, там лешего гнездо. Но Маркеловна, упрямая и жадная баба, ходила. И в тот день тоже пришла. Набрала ведерко, уходить собралась. Внезапно небо затянуло, поднялся ветер, пошел свист и вой в листве. Она вскинула голову, чтобы посмотреть, не гроза ли, и увидела яркую вспышку. Проклятый свет стал засасывать Маркеловну внутрь. Но она так просто не далась, изо всех сил завизжала, забрыкалась, отбиваясь ведерком. Внутри луча что-то хрустнуло, и Маркеловна шмякнулась на землю. А платок с её головы засосало.
Вертикуляр проглотил кусок желтой ткани и начал сканирование.
Догадка Дуйола оказалась верной. Двухмерный квадрат можно считать как код. Криптографический сканер выстроил объем: поднял светлые части изображения, темные опустил. Оставалось прослушать светящийся куб, проанализировать сообщение и можно докладывать Футайте о выполненной миссии по сбору образцов на краю галактики 758.
Попищав, криптограф протяжно выдал скрипучим голосом:
Вещуба!
Вонми, анахорет, и внемли!
Воскриляли вкупе враны, воскриляли, да эх!
Во сретенье дормадерам днесь, во сретенье, да ой!
А запона запнула закрепы, ладо ли мне!
Мягкая рухлядь ошую нурится, ошую!
Рцы стогны! Рцы!
Тля и твердь! Тля!
Перебяка и пыщ! Перебяка!
Разжени забобоны!
Разжени забобоны!
Разжени забобоны!
Криптограф перешел на зловещий шепот.
Объектив расширился до предела возможности, по границам шли волны неведомого чувства, которое вертикуляр обозначил понятийной единицей «ужас». В вариантах предложенных вертикуляром симметричных ответов значилось:
«Чур меня, чур!»
«Да ну тя, бабка, нафиг со своей шалью!»
«Тьфу на тебя! (троекратно)».
— Что скажешь, Дуйол?
— Этмисвас, мне кажется, лучше бы мы этого никогда не слышали.
— Доложите о продвижении, — на экране возник Футайту. Вечно он некстати. Образец пришлось прятать от светящейся лупы его объектива.
— Опять ничего. Мы вынуждены уйти с пустыми руками, у нас заканчивается коридор времени, — соврал Дуйол.
Футайту ругнулся и исчез с панели.
— Немедленно покинуть окраину и выйти с другой стороны галактики. Никаких образцов с исследуемой планеты не забирать, — скомандовал Дуйол.
Ненадолго утихший ветер возобновился. Свист и вой стоял до звона в ушах. Помертвевшая от ужаса Маркеловна бормотала молитву. В небе повис светящийся куб с рисунком ее шали. Она трижды перекрестилась сама и осенила куб крестным знамением — куб исчез. Порыв ветра бросил в нее шалью.
«Тьфу на тебя! Тьфу на тебя! Тьфу на тебя!» — пронеслось над болотом.
Маркеловна вернулась домой на вечерней зорьке. Её глаза светились нездешним светом. Обеспокоенным односельчанам она рассказывала про луч, про ветер, про шаль, рисовала руками в воздухе квадрат, выла, свистела и трижды крестилась. На сходке решили ничего не предпринимать, а считать этот случай лишним доказательством, что на Поганом болоте лешего гнездо и что против нечистого только крестное знамение, усердная молитва и троекратный повтор в помощь.
Бархатная ночь
автор Алла Ботвич
Захотелось. Мочи нет. Надо вставать, вылезать из-под нагретого одеяла, по скрипучему полу ногами шлепать. Через храпящую на разные свисты-голоса комнату (бабушка в этом мастерица), через холодные сени, через сад-огород, в самый дальний угол, к покосившемуся домику сортира.
Накинуть что-нибудь, прохладно на улице. Майка протянула руку, вытянула не глядя какую-то тряпку, закуталась. На ноги сапоги дедушкины — те, что выше колена получаются. Выбежала наконец в сад. Скрипнула дверь туалетная. Говорила же бабушка: «Нечего на ночь квасом набуздыриваться!» Еле успела.
Хорошо в саду, пахнет холодной травой, упавшими яблоками, цветами ночными. Поезд вдали прогудел. Красота — хоть спать не ложись!
Диги-диги-дон, диги-диги-дон, дон-дон-дон.
Звон тихий откуда-то, как колокольчик маленький.
Майка по сторонам огляделась — аж вздрогнула. Те растения сорные, что весь забор оплели, зацвели вдруг. Цветы тонкие, голубенькие, светятся. Майка ближе подошла. Ты поглядь, та тряпка, что она на плечи второпях накинула, тоже светиться начала. Да это же шаль бабушкина, любимая, неприкосновенная! Цветы на ней точно такие же, как на заборе!
Ну дела-а-а!
Бесстрашно один цветок понюхала, чихнула. А колокольчики звенят-переливаются, смеются, те, что на шали, им поддакивают:
диги-дон, диги-дон, слушай-слушай-слушай, девочка.
Майка на попу плюхнулась — ай! крапива! — уши растопырила. Цветы вроде сказки рассказывают, вот только ничего не понятно:
Дон-дон, человечек на луне.
Дон-дон, города растут в огне.
Дон-дон, станет новая стена.
Дон-дон, к небесам летит стрела.
Чудно всё это. Майка слушает внимательно, не ёрзает. Плывут перед глазами колокольчики, плывёт небо мёртвое, чёрное, висит в нем точка голубая, на ногах сапоги стали пузатые, серебристые, большие, как дедушкины, только уж очень странные и песок под ними неземного, ржавого цвета.