Страница 52 из 108
Минул целый месяц с папиной смерти. Я знала, что в хранилище нет клеток с пленными существами. Что голосистые индусы спешно покинули насест, и запах карри испарился из коридоров. Что следователь Шо тщательно проверил все кабинеты, архивы, векселя и расписки… Все бумаги, которых касалась рука отца. И банк – это просто банк.
И все равно казалось странным, неправильным сидеть здесь на диванчике. Дышать душным банковским воздухом, ожидать, когда подойдет гоблин и с поклоном вернет мой жезл.
Это сейчас мы «ценные вкладчики», важные гостьи. А недавно в центре вон того мраморного узора неподвижно лежала Эвер, и с ее губ на камни тянулась струйка бесценной крови.
– Полчаса – и уходим, – сдавленно прошипела вампирша. Было заметно, что она храбрится.
Пытаясь отвлечься, она достала из плаща деревянную подвеску для колыбели, украшенную крупными бусинами ярко-алого цвета и багровыми перышками.
– Вот… я купила себе и тебе. Вампиры первым видят именно красный, – пояснила она, всовывая деревянный обруч мне в руку. – Можно подвесить над кроваткой. Малышам очень нравится.
С растерянной улыбкой я приняла подарок, намотала кроваво-красную ленту на палец, потрепала бусинку с пером.
– Мы ведь пока не знаем, какой породы капелька…
– Брось, Вероника. Все мы знаем, – фыркнула Эвер и облизнула губы. – Если вампир пробуждается после трехсот лет эмоциональной спячки, если открывает сердце… Его суть в этот миг очень сильна. Такая любовь дается Судьбой, чтобы продолжить род. Наш род. Наш… вид. Это ребенок Эрика – во всех шурховых смыслах.
Обхватив плечи руками, я качнулась на диване и откинулась на жесткую спинку. Потряхивало от мысли, что все всё знают… Вообще все и вообще всё. И про обстоятельства, в которых случился «ребенок Эрика», – тоже.
Богиня-судьба… ребенок!
Ну как, как это все пережить?
К нам подошел старик-морф и с виноватой улыбкой сообщил, что экспертиза затянулась. Вещи оказались дороже и исторически значимее, чем оценщик мог вообразить, и пришлось собрать целую коллегию гоблинов.
Нам с Эвер предложили воду со льдом, графин охлажденного чая и поднос с крекерами и орешками. Отказываться не стали: в ранний час в банке было душновато.
– Я заметила, что тебя тянет на мясо с кровью. Это пройдет, не бойся, – промычала Эвер, опустошая стакан с водой. – Дед Артемиус рассказывал, что наша с Эриком мать мучилась жаждой обе беременности… Потом отпускало. Она тоже была из ваших.
– Смертной? Но как же это возможно? – от удивления я выронила на пол печенье, так и не откусив. – То есть… А вы родные друг другу?
Эрик ведь намного старше сестры. Не на пару десятков лет… На пару сотен!
– Родные. С одной матерью и одним отцом, – ухмыльнулась Эвер. – Любви свойственно ломать преграды, Вероника. Наша мать прожила очень долгую жизнь… А наш отец был способен и в двести лет продолжать род. Так появилась я. Странно, что Эрик об этом забыл. Двести, триста… Какая разница, если сердце молодо?
За ширмой послышался гулкий топот, словно там промаршировало стадо хеккаров. Мы вздрогнули, осмотрелись нервно… Но грохот уже стих.
– И все-таки. Даже Анна Николаевна говорила, что это невозможно, чтобы в таком возрасте…
– Дети случаются не от возраста, а от любви, Вероника, – Эвер выгнула бровь в неопознанном, ехидном намеке. – Просто чем старше вампир, тем труднее ему полюбить искренне. Видимо, рядом с тобой Эрик «омолодился», стряхнул пыль с окаменелого сердца.
– Да почему вы решили, что у этого упыря ко мне настоящие чувства?
Разве любовь это – похитить, обезволить, память забрать? Приступ хищного собственничества, вампирского эгоизма… Что угодно, только не любовь!
– А по-другому у нас не бывает, – хмыкнула она и пожала острыми плечиками. – Все так просто, так прозрачно… У вас родится дитя. Значит, имела место любовь. Элементарная математика без примеси скучной философии.
– У многих рождаются дети, – поспорила я. – Даже в договорных браках, у людей, что смотреть друг на друга без ненависти не могут.
Мои отец с матерью как-то умудрились стать родителями. Трижды!
– У вампиров иначе. Дети рождаются редко, у двухсотлетних – почти никогда. Но я уже сказала, дело не в возрасте, – вздохнула госпожа Кесслер. – Когда вампир живет веками, когда он одинок и терпит лишения, когда видит много горя и предательства… Он черствеет, грубеет, становится похож на бесчувственное холодное изваяние. В нем засыпает способность любить, и пробудить ее обратно порой невозможно. Со мной… со мной такое почти случилось. И довольно рано, мне было чуть за семьдесят.
– Но вы встретили Фридриха?
– Очень вовремя. Я закрылась от боли, забилась в скорлупу, но Фрид успел меня отогреть, – призналась Эвер и осторожно коснулась пальцами своего живота. – Случилось чудо. Но я относительно молода, а вот то, что Эрик смог… Этот чурбан бесстыдный… Я сберегу тебя для него, Вероника. Обещаю.
Вампирша погладила мою щеку тыльной стороной ладони.
– Брат всегда меня защищал, даже от себя самой… Теперь, видимо, моя очередь.
Брат. Какое важное слово, какое нужное.
Пространство главной банковской залы было наполнено гулкими возгласами, эхом поставленных печатей, шагами стражи у входа. Щелкали замки, искрили именные жезлы, шуршала бумага. Морфы с хлопками перемещались по недрам хранилища, лязгал металл затворов.
Я напрягала уши, пытаясь в шуме расслышать голос Эмиля. Будто бы, заимев внутри клыкастую капельку, я вместе с вампирскими генами получила и острый слух. Словно могла теперь услышать, как брат елозит в большом кресле в папином кабинете. Как щелкает кнопкой лифта, как дает распоряжения подчиненным…
За ширмой снова прошагали – человек пять или шесть. Кто-то тонко вскрикнул и затих. Уши Эвер дернулись, на лицо наполз сумрак.
– Нам надо уходить, Вероника. Быстрее, – она подскочила, закинула сумку на плечо и, обогнув столик с напитками, быстро потянула меня к выходу.
– Мой жезл…
– К троллям. Жизнь ценнее, – прошипела Эвер.
В ее напряженных ореховых глазах клубилась алая дымка, выдавая пробуждение хищной сути. Губы подергивались от рвущегося наружу оскала.
– Что происходит? – я задохнулась паникой и крепче прижала сумку к ребрам.