Страница 78 из 111
Сказавши так, он обнял меня и поцеловал в макушку, а потом удалился к себе в мастерскую в нескольких шагах от нас. Я сидела, не в силах шелохнуться. Мои надежды оправдались сполна, и вряд ли я когда-нибудь любила его больше. Может быть, и правда пора иначе взглянуть на перспективу завести ребенка? На память мне вновь пришел крошечный мальчуган на перроне и бросившая его мать. Отвергая появление новой жизни, я становилась похожа на нее. Время выбирать. Я вышла из сада на дорожку, которая бежала по задам и выходила на бескрайнее унылое поле. Я гуляла примерно с час, затем повернула обратно, лавируя на дорожке между огромными лужами, которые, казалось, никогда не пересыхали. К тому моменту, когда я снова достигла нашего садика, выбор был сделан. Я не собиралась вламываться с этой ошеломительной новостью к Перси в мастерскую. Я решила подождать, пока он не придет в дом на ланч, а до тех пор еще раз просмотреть наброски к лекции. Но сосредоточиться было трудно. Меня били приступы возбуждения, а иногда охватывало чувство невесомости, и это мешало думать. Когда я раскрыла свой секрет, нечто темное словно отступило или уменьшилось, дав место зародышу надежды. Диана, но в другом облике.
По субботам Перси работал полдня. Он пришел домой, как обычно, около часа. По его довольному виду я поняла, что работа идет хорошо. Он остановился у стола, за которым я пыталась читать, и спросил, хочу ли я сэндвич. Сыр, помидор, салат и маринованный огурчик.
Я кивнула.
— Сейчас организуем!
— После нашего разговора я сходила погулять, — сказала я.
— И? — он уже направлялся к разделочному столу.
Мое сердце прибавило скорости, как бывало всегда, когда я готовилась обрадовать кого-то ценным подарком.
— Думаю, ты прав.
— Насчет? — сказал он спиной ко мне.
— Насчет того, что хватит себя корить.
Он положил на доску свежий хлеб и теперь доставал из ящика большой нож.
— И насчет искупления.
Тут он повернулся и снова подошел ко мне, с ножом в руке.
— Прости, дорогая. Ты о чем? — он произнес это мягко, словно утешая ребенка.
Я изумленно посмотрела на него. Иногда он забывался, блуждая мыслями в лабиринтах своего ремесла. Я постаралась убрать из голоса раздражение. Момент был слишком важен и прекрасен, чтобы его портить.
— О нашем утреннем разговоре, когда я рассказала тебе...
— Но, Вивиен...
— ...всю свою историю. И я решила, Перси. Будет чудесно, если мы...
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Мы уставились друг на друга. Он сел напротив меня и положил нож на стол. Я ощупывала взглядом его лицо в поисках намека на неуместную шутку. Но там было только недоумение.
Наконец я сказала:
— Ты не помнишь нашего разговора?
— Нет.
— В саду.
— Нет.
— Перси. Сегодня утром!
Он по-прежнему качал головой, и во мне зашевелился страх.
— Что ты делал сегодня утром?
— Я пошел... пошел... — он стал озираться, ища в комнате ответ.
— Стриг лужайку, ходил в магазин? Читал газету?
Он взял лицо в ладони.
— Я думаю. Погоди, не спрашивай.
Но он не мог ничего придумать. Я выждала минуту-другую, затем похлопала его по руке и пошла к телефону. У меня был в университете коллега — не врач, а нейробиолог, который давно собирал клинические данные по психиатрии. Я надеялась застать его дома. Трубку взяла жена, окликнула его. Он идет играть в теннис, ответил мой приятель, но пара минут у него есть. Чувствуя на себе пристальный взгляд Перси, я описала случившееся.
Его ответ прозвучал успокаивающе. Похоже на ТГА, транзиторную глобальную амнезию. Длится до нескольких часов, в течение которых человек не способен фиксировать в памяти новые события. Не такая уж редкость. Жутковато наблюдать, расстраивает близких, потом проходит. Без последствий, никакого лечения не требуется.
— Но МРТ пускай сделает. В понедельник позвоню другу в Рэдклиффе[43], а пока не волнуйся! Все обойдется.
Когда я вернулась к Перси и начала пересказывать ему то, что узнала от приятеля, он перебил меня прежним веселым тоном.
— Я вот думаю себе сэндвич сделать. Сыр, помидор, салат и огурчик. Хочешь?
— Ладно.
— Сейчас организуем.
Но через пару секунд он побрел в другой конец комнаты и замер, глядя сквозь французское окно в сад. Потом очнулся и снова сказал мне все тем же пугающе веселым тоном, что собирается приготовить сэндвич, перечислил ингредиенты и спросил, хочу ли я тоже.
Когда я согласилась, он воскликнул: «Сейчас организуем!»
В тот день он так и не приготовил сэндвичей. Их приготовила я. Когда я протянула Перси его сэндвич, он взял тарелку, удивленно хмыкнув. Мы поели молча. Потом он отправился к себе в сарай и позже, когда он снова вернулся домой, заклятье забвения спало. Придя в мастерскую, он нашел на верстаке инструмент, над которым работал. Все, что он собирался сделать, было сделано по его высоким стандартам, но у него не осталось никаких воспоминаний о том, как это происходило. И ни о чем другом. «В моей жизни появилась дыра», — с удивлением повторял он.
Через два месяца мы пришли к врачу узнать результаты томографии. Невролог поднес карандаш к экрану, где сливались серые и черные пятна. Они ничего нам не говорили, но общий смысл мы поняли. Мой университетский друг оказался прав: на снимке не было ни повреждений, которые могли бы вызвать амнезию, ни ее видимых последствий. Мы уже хотели поблагодарить доктора и уйти, но он задержал нас, подняв руку. Потом открыл другой снимок, почти не отличающийся от первого. Снова постучал по экрану карандашом. Вот тут легкое расширение желудочков, сказал он нам, и, возможно, некоторая степень атрофии в одной области гиппокампа. Сейчас нет причин для беспокойства, но через полгода лучше сделать повторную томографию, а перед этим пройти парочку когнитивных тестов. Нам с Перси не терпелось вырваться из этого тесного кабинета с его угнетающей атмосферой нездорового интереса к психическим нарушениям. Корешки книг, теснившихся на полках вокруг нас, провозглашали, что мозг может выйти из строя десятью тысячами разных способов. Мы встали, сказали спасибо и пообещали записаться на будущее обследование в регистратуре.